Наследие Лилии

      Зима вцепилась в город стальными когтями. Воздух стал колючим и прозрачным, вымораживая все звуки, кроме скрипа снега под ногами и отдалённого воя ветра в печных трубах. Для Мании эта зима была иной — не временем года, а **состоянием души**. Окончательным, кристально ясным, лишённым всякой влаги сомнений.       Она больше не видела снов. Во всяком случае, не помнила их. Просыпалась она с одним и тем же ощущением: время истекло. Тонкая плёнка приличий, которая ещё удерживала её от последнего шага, лопнула в ту ночь, когда рыжая тень в сном классе произнесла свой приговор. Ожидание кончилось.       Теперь она смотрела на Кассия иными глазами. Не учительницы, оценивающей ученика. Не сестры, опекающей брата. Хозяйки, выбирающей момент, чтобы надеть ошейник на своего питомца. Он был красивым, хрупким, абсолютно беззащитным в своей юношеской серьёзности. И он был готов. Она чувствовала это каждой клеткой.       План созрел сам, как гнойник, и лопнул в её сознании готовым решением. Нужно было место. Уединённое. Безопасное. Где крик не будет услышан, где бегство невозможно, где ничто не помешает им услышать друг друга. И это место уже было.       Она выждала до конца недели. В пятницу, после последнего урока, когда класс опустел, она подошла к его парте. Он собирал ноты в портфель.       — Кассий, — сказала она, и её голос звучал ровно, почти деловито. — Останься на минутку.       Он поднял на неё глаза — усталые, чуть отстранённые. Он всё больше уходил в себя, и это радовало её: значит, в его внутреннем мире тоже освобождалось место.       — Что случилось, госпожа Топпан?       — Мне нужна твоя помощь, — сказала она, опускаясь на стул рядом. Она смотрела не на него, а на свои руки, сложенные на столе. — Ты знаешь, я… я помогала леди Миллер с разбором архива её мужа. Научные труды, музыкальные записи… Всё это осталось в их загородном доме. Теперь, после… её отъезда, нужно всё привести в порядок. Но там, — она сделала паузу, имитируя лёгкую неловкость, — там много нот. Старинных, редких. Я в них не сильна. А ты… — она наконец посмотрела ему в глаза, — у тебя чутьё. Ты мог бы помочь мне их систематизировать. Это займёт несколько часов. В субботу.       Предлог был блестящим. Он сочетал в себе всё, что могло его заинтересовать и обезоружить: **музыку, тайну, её беспомощность и просьбу о помощи**. И отголосок Бонни — фигуры, которая и пугала, и гипнотизировала его.       Он помедлил. Его взгляд стал осторожным.       — В загородный дом? Одним?..       — Я договорилась с кучером, — быстро сказала Мания, предвидя этот вопрос. — Он отвезёт нас туда и будет ждать у ворот. Мы просто зайдём, разберем несколько коробок и вернёмся. До вечера. — Она позволила голосу дрогнуть, добавив нотку почти детской неуверенности. — Мне… мне правда не с кем больше посоветоваться. И я не хочу, чтобы эти ноты пропали. В них может быть что-то… уникальное.       Он колебался, глядя на её лицо. Он видел не манию, не одержимость — он видел свою учительницу, которую уважал, которая просила его о помощи в деле, связанном с их общей страстью. И дом Бонни… он манил его, как манит всех детей запретное и таинственное. Он кивнул.       — Хорошо. Я помогу.       Её сердце не забилось чаще. Оно, казалось, наоборот, замерло, успокоившись. **Рыба клюнула.**       — Спасибо, — она улыбнулась ему — тёплой, благодарной улыбкой учителя. — Завтра, в полдень, у центральных ворот. Не опаздывай.

***

      Суббота выдалась морозной и безветренной. Небо было низким, свинцовым, обещающим новый снег. Мания ждала его у ворот, закутавшись в тёмную, простую шубу. Она выглядела спокойной, почти скучающей. Когда он подошёл, она лишь кивнула и указала на поджидавшую их простую, закрытую карету с наёмным кучером — угрюмым мужчиной, который не задавал лишних вопросов.       Дорога заняла около часа. Они ехали молча. Кассий смотрел в окно на проплывающие заснеженные поля и голые леса. Мания сидела напротив, глядя на него. Она изучала линию его профиля, игру света и тени на его щеке, ритм его дыхания. Она **впитывала его**, как губка, зная, что после сегодняшнего дня всё изменится навсегда.       Дом возник внезапно, как и в её снах — массивный, тёмный, засыпанный снегом по самые подоконники первого этажа. Он казался спящим, мёртвым. Кучер остановился у ворот, не въезжая на территорию.       — Буду ждать здесь, мэм, — буркнул он. — Как договорились. До пяти.       — Спасибо, — сказала Мания, выходя. Кассий последовал за ней.       Они прошли по заснеженной дорожке к парадной двери. Мания достала из кармана тяжёлый ключ — тот самый, что когда-то показывала Бонни. Металл был ледяным даже сквозь перчатку. Ключ вошёл в скважину с глухим, покорным щелчком. Дверь открылась, впустив их в ледяную, спёртую тишину.       Запах ударил в нос — пыль, затхлость, сладковатый шлейф чего-то химического, что не выветрилось со времён Уотана. В прихожей было темно. Мания зажгла принесённую с собой керосиновую лампу. Жёлтый свет заплясал на стенах, обнажая покрытые паутиной вешалки и пустые тумбы.       — Здесь, — тихо сказала Мания, двигаясь вперёд. Она вела его через знакомые комнаты — мимо гостиной с зачехлённой мебелью, мимо столовой с длинным, как гроб, столом. Её шаги были уверенными. Она знала этот дом. Он был её.       Она привела его в кабинет Уотана. Или то, что от него осталось. Полки, когда-то ломившиеся от книг и приборов, теперь стояли полупустые. В центре комнаты на полу действительно лежало несколько картонных коробок, доверху набитых бумагами. Мания поставила лампу на огромный дубовый стол.       — Вот, — она махнула рукой в сторону коробок. — Большая часть — научный бред. Но где-то тут должны быть ноты. Начнём?       Они проработали в тишине около часа. Перебирали бумаги, складывали в стопки. Мания почти не говорила. Она наблюдала, как он, увлечённый, выискивает среди сухих формул и чертежей пожелтевшие листы с нотами, как его лицо озаряется, когда он находит что-то действительно интересное. Он был здесь, с ней, в их собственном, изолированном мире. Игра шла по её правилам.       И вот, когда он, согнувшись над очередной коробкой, вытащил небольшой, изящно переплетённый нотник с гербом Миллеров на обложке, Мания поняла — **момент настал**.       — Кассий, — сказала она. Её голос прозвучал в тишине кабинета громче, чем она планировала.       Он поднял голову, в руках — найденный клад.       — Смотрите, госпожа Топпан, это же…       — Брось, — перебила она. Не резко. Спокойно. Но так, что он замолчал, застыв с нотником в руках.       Она медленно поднялась с пола, отряхнула платье и подошла к столу, опершись на него ладонями. Лампа освещала её снизу, отбрасывая глубокие, драматические тени на её лицо.       — Положи это. И послушай меня. Внимательно. — Она сделала паузу, давая ему время понять, что игра в помощь и ноты окончена. — Я привела тебя сюда не для этого.       Он осторожно поставил нотник на стол. Его лицо стало настороженным, в глазах вспыхнула та самая, знакомая ей теперь искорка страха.       — Для чего тогда? — спросил он, и его голос прозвучал слишком высоко для этого большого, тёмного помещения.       Мания обвела взглядом кабинет, потом снова устремила его на Кассия.       — Для тишины. Ты помнишь, я говорила тебе о тишине? О том, как шум мешает слышать истинную музыку? — Она не ждала ответа. — Вот эта комната. Этот дом. Это и есть тишина. Здесь нет твоей холодной семьи. Нет болтливых одноклассников. Нет любопытных учителей. Даже Бонни… её здесь больше нет. Здесь есть только я. И ты.       Она сделала шаг вперёд. Он инстинктивно отступил, наткнувшись на коробку с бумагами.       — Я хочу, чтобы ты меня услышал. Не как ученик. Не как брат. Как человек. Как единственный человек, который имеет для меня значение в этой вселенной.       Она замолчала, собираясь с силами. В груди не было паники. Не было страха. Была лишь ледяная, всепоглощающая ясность. Пришло время сказать слова, которые она носила в себе годами.       — Кассий, — начала она, и каждое слово падало в тишину, как камень в чёрную воду, — Я влюблена в тебя. Не как сестра. Не как учительница. Как женщина влюблена в мужчину.       Он застыл, глаза его стали огромными, почти невидящими от шока. — Я знаю, что это неправильно. Знаю, что мир назовёт это грехом, болезнью, мерзостью. Мне плевать. Мир мне ничего не дал, кроме боли. А ты… ты дал мне свет. Музыку. Смысл. Ты стал для меня всем. Моей единственной причиной просыпаться по утрам.       Она говорила всё быстрее, слова лились, как прорвавшаяся плотина, отработанные во сне, в мыслях, в тысячах воображаемых диалогов.       — Я ждала. Я ждала, пока ты подрастёшь. Пока поймёшь. Но я больше не могу ждать. Потому что каждый день, когда я вижу, как ты разговариваешь с другими, как ты улыбаешься не мне, как ты строишь планы на будущее, в котором, возможно, не будет моего места… это убивает меня. Я задыхаюсь от ревности. От страха тебя потерять.       Она подошла ещё ближе. Теперь их разделял лишь край стола.       — Я не прошу у тебя ничего сейчас. Ты ещё ребёнок. Но я хочу, чтобы ты знал. Чтобы ты готовился. Чтобы ты понимал, что твоя жизнь, твоё будущее — они связаны со мной. Навсегда. Я не позволю никому встать между нами. Никому. Я буду ждать тебя. Я буду охранять тебя. И когда придёт время… ты будешь моим. Потому что ты уже мой. В душе. В сердце. В каждой ноте, которую ты играешь для меня.       Она закончила. В кабинете повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском фитиля в лампе и её собственным тяжёлым дыханием. Она смотрела на него, ожидая… чего?       Кассий стоял, прижавшись спиной к полкам. Лицо его было белым, как бумага в коробках. Глаза, полные ужаса, смотрели на неё, но не видели её — видели чудовище. Его губы дрожали.       — Вы сумасшедшая, — прошептал он, и в его голосе не было даже отвращения. Был чистый, животный ужас. — Это мерзко. Вы моя сестра. Моя учительница. Вы больны.       Эти слова ударили её, как хлыст. Но не болью. Яростью. Холодной, чёрной яростью, которая поднялась из самой глубины, из той самой генетической ямы, о которой говорил доктор Морис.       — Нет, — прошипела она, и её голос стал низким, опасным. — Я не больна. Я люблю. А ты… ты просто ещё слишком мал, чтобы понять. Но поймёшь. Я...я покажу тебе как сильно тебя люблю...       Она протянула к нему руку — не для объятия, а для захвата.       — Ты такой... прекрасный, — её голос звучал как скрип несмазанных шарниров.       — Отпустите меня!... — он дёрнулся, но Мания прижала его к полу, её дыхание обжигало его щёку.       — Я всегда помогала тебе, Кассий. А теперь... теперь ты поможешь мне.       Её руки скользнули вниз, и она расстегнула его брюки.       — Нет! — он забился, — Мания, остановись!       Она прижала ладонь к его рту, заглушая крики.       — Ты же любишь меня... — её шёпот был похож на шипение змеи.       Её юбка взметнулась, когда она взгромоздилась на него. Кассий зажмурился, но не мог закрыть уши — её стоны, хлюпающий звук, удары их тел сливались в одну мерзкую симфонию.

???

      Дверь с грохотом отлетела, и в проёме, запорошенный снегом, с лицом, искажённым не бегом, а ужасом от увиденного, стоял Майкл. Его глаза, дикие, выпученные, за секунду восприняли кошмарную картину: сестра, взгромоздившаяся на мальчика, её закатившиеся глаза, его бледное, залитое слезами лицо, его беззвучно открытый в крике рот под её ладонью.       — МАНИЯ!!!       Его рёв был не человеческим. Это был вопль зверя, разума, разрывающегося между яростью, отвращением и той самой наследственной болью, что жила в их крови.       Мания вздрогнула, её тело на мгновение застыло. Она медленно, как во сне, повернула голову. Её глаза, туманные от животного экстаза, встретились с его взглядом. В них не было ни стыда, ни испуга. Было лишь ледяное, безучастное удивление, словно её прервали за важной работой.       — Майкл, — произнесла она хрипло. — Уйди! Ты мешаешь!       Он не думал. Не планировал. Его тело рванулось вперёд, движимое одним инстинктом — оторвать это чудовище от ребёнка. Он схватил её за плечи, с силой, о которой сам не подозревал, и отшвырнул от Кассия. Она ударилась о край дубового стола и съехала на пол, её платье спуталось вокруг бёдер.       Кассий, освобождённый, скатился со стола на другую сторону, тяжело дыша, содрогаясь в беззвучных рыданиях. Он сжимался в комок, пытаясь стать меньше, невидимым.       Майкл стоял между ними, дрожа всем телом, смотря то на сестру, медленно поднимающуюся с пола, то на изуродованного мальчика.       — Ты… ты тварь, — выдохнул он, и в его голосе звучали слёзы ярости. — Мать была права… ты её точная копия! Только она резала ножом, а ты… ты…       — Я люблю его, — просто сказала Мания, поправляя платье. В её движениях была та же методичность, что и в уроках. Её безумие было настолько полным, что даже этот взрыв насилия не мог его поколебать. — А ты пришёл, чтобы опять отобрать моё счастье. Как всегда. Ты всегда разрушал всё хорошее в моей жизни.       — Хорошее?! — Майкл захохотал, и этот смех был страшнее любого крика. — Это изнасилование! Ты сломала его, Мания! Навсегда!       Она посмотрела на Кассия, и в её глазах на миг мелькнуло что-то похожее на сожаление.       — Он поправится. Он поймёт. Когда мы будем вместе…       — ВМЕСТЕ?! — Майкл сделал шаг к ней, сжимая кулаки. — Ты больше никогда его не увидишь! Тебе надо было лечиться, не мне! Я тебя закую!       Слово «закую» будто пронзило её броню. Её лицо исказилось. Из спокойного безумия оно перешло в нечто иное — в ту самую, знакомую по рассказам, **материнскую ярость**.       — Нет, — прошипела она. Её глаза загорелись диким, нечеловеческим светом. — Ты не отнимешь его у меня...       Её взгляд метнулся по кабинету. Упал на пол. Рядом с перевёрнутой коробкой валялся тяжёлый, медный подсвечник — один из тех, что украшал камин в гостиной Бонни. Длинный, острый шип для свечи.       Их взгляды встретились на подсвечнике в одну и ту же секунду. Два наследника одной и той же проклятой крови. Два способа сойти с ума — уйти в себя, как Майкл, или выплеснуть наружу, как она.       Они бросились одновременно.       Мания была ближе. Её пальцы сомкнулись на холодной меди первыми. Она рванула подсвечник на себя и, не вставая с колен, с силой, рождённой не в мышцах, а в самой глубине её одержимости, ударила им снизу вверх.       Майкл, не успевший остановить разбег, получил шипом прямо под ребро. Боль была ослепительной, белой и жгучей. Он ахнул, споткнулся, но не упал. Инстинкт самосохранения, заглушённый годами, проснулся вместе с адской болью. Он схватил Манию за запястье, сжимавшее подсвечник, и с хриплым рыком ударил её кулаком в лицо.       Раздался глухой, влажный звук. Её голова дёрнулась назад. Из носа брызнула алая струйка. Но в её глазах не было боли. Был лишь холодный, бездушный азарт. Она вырвала руку, цепляя шипом за его пальцы, оставляя рваные, неглубокие порезы, и нанесла второй удар — в живот.       Воздух с силой вышел из его лёгких. Он согнулся, но не отпустил. Они рухнули на пол, сцепившись, как два диких зверя в смертельной схватке. Пыль взметнулась из-под ковра. Стояла тишина, нарушаемая лишь хриплыми вздохами, ударами тела о тело, скрежетом металла по кости.       Это был не поединок мастеров. Это была бойня. Без правил, без чести. Она царапала ему лицо свободной рукой, пыталась дотянуться до глаз. Он бил её локтями, коленями, стараясь придавить, выбить оружие. Подсвечник мелькал между ними, оставляя на одежде, коже рваные, кровавые полосы. Медь быстро стала липкой и тёплой.       Майкл был сильнее физически, как мужчина. Но у Мании было преимущество безумия. Она не чувствовала усталости. Не чувствовала страха. Каждый её удар был точным и беспощадным, будто её двигала не она сама, а та самая рыжая тень из её сна. Она боролась не за жизнь — она боролась за своё право на обладание. И это делало её чудовищно сильной.       Он наконец сумел заломить ей руку с подсвечником, прижать её к полу. Их лица были в сантиметрах друг от друга. Он видел в её глазах своё отражение — окровавленное, искажённое болью и ненавистью.       — Остановись… — прохрипел он, давя всем весом. — Ради всего святого, Мания…       Она не ответила. Её свободная рука, извиваясь, как змея, потянулась к его лицу. Не чтобы ударить. Пальцы её нашли его глаз.       Боль, острая и невыносимая, пронзила мозг. Он рефлекторно дёрнулся, ослабив хватку.       Этого мгновения ей хватило.       Она вывернулась, как угорь, и снова оказалась сверху. Подсвечник, выпавший в борьбе, валялся рядом. Она даже не потянулась к нему. Её руки обхватили его шею. Пальцы впились в горло.       Он забился, пытаясь сбросить её, вырвать её руки. Но она сидела на нём, вся в крови — своей и его, её волосы выбились из причёски и падали на его лицо мокрыми, липкими прядями. В её глазах не было ничего человеческого. Только пустота. И решимость.       — Ты… не… помешаешь… — каждое слово было хриплым выдохом. Её пальцы сжимались.       Воздух перестал поступать. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Он бил её по бокам, по спине, но удары были слабыми, беспомощными. Силы покидали его вместе с кислородом. Последнее, что он увидел перед тем, как сознание поплыло, — это лицо сестры. Не безумное. Спокойное. Сосредоточенное.       Его руки ослабли и упали на пол.       Мания держала хватку ещё несколько секунд, пока его тело не обмякло окончательно. Потом разжала пальцы. Села на него, тяжело дыша, глотая ртом воздух. Кровь с её лица капала ему на грудь, смешиваясь с его кровью.       Она медленно поднялась, пошатываясь. Посмотрела на свои окровавленные руки, на брата, лежащего без движения. На его горле проступили тёмные, страшные пятна — следы её пальцев.       Смерть брата не вызвала в Мании ни крика, ни слёз.       Она стояла над его телом, тяжело дыша, и смотрела на окровавленный подсвечник в своей руке. Металл был тёплым и липким. Она бросила его на пол с глухим стуком. Потом её взгляд медленно перешёл на Кассия. Мальчик сжался в комок у стены, его тело сотрясала беззвучная дрожь. Он смотрел не на труп, а куда-то внутрь себя, в ту пустоту, которую только что создали.       Мания подошла к нему. Не спеша. Она опустилась на корточки, её разорванное платье коснулось окровавленного пола.       — Теперь никто не помешает, — прошептала она, и её голос снова приобрёл ту гипнотическую, ласковую интонацию, что была до прихода Майкла. Она протянула руку, чтобы коснуться его волос.       Кассий вздрогнул, но не отпрянул. Он, казалось, даже не заметил её прикосновения. Он смотрел сквозь неё, сквозь стены, в какой-то свой собственный, вечный кошмар. Мания улыбнулась. Слабый, усталый изгиб губ.       — Всё будет хорошо, Кассий. Я обещаю. Я научу тебя забывать. Я научу тебя… любить по-настоящему.       Она поднялась, взяла его за руку — он позволил, как марионетка — и повела к двери кабинета, аккуратно переступая через тело брата. Ей нужно было подумать, что делать дальше. Как объяснить кучеру. Куда спрятать… это.       Но в её голове уже рождался новый, чистый, совершенный план. Тишина, наконец, наступила. И в этой тишине она была полноправной хозяйкой.       А за окном дома Бонни, медленно и равнодушно, начинал падать первый снег, чтобы укрыть все следы, все грехи, и всю ту страшную, окончательную гармонию, что воцарилась в его стенах.