Погорелец

      Шум людских голосов сливался в асинхронный вой. Узкая улица, где, словно в тисках между зданиями, переливались цветные шатры, полнилась жёлтым светом: близился полдень. Где-то вдали знакомо звенит колокол, покрикивает редкая скотина. Просто одна из сотни улиц. Римская империя.       — Вам нужна помощь?       Голубые глаза устремились на женскую фигуру. Вопрос остался без ответа.       — Вы можете встать?       Но она оказалась настойчивее. Тонкая ладонь всё ещё тянулась к нему.       — Нет… Нет, я сам.       Ноги сами подняли укутанное в лохмотья тело, хотя он ещё не собирался вставать. Мутный взгляд снова зацепился за навязчивую незнакомку.       — Похлёбку всем пострадавшим разливают вон там, — она указала куда-то в самую толпу блохастых бродяжек, выстроившихся вдоль деревянных прилавков.       — Не нуждаюсь.       Отчего-то и без того теперь навсегда сиплый голос прозвучал тише обычного. Он натянул капюшон сильнее, скрывая изуродованное лицо и поплелся вдоль прилавков, подальше от приставучей девицы. Странная растерянность всё ещё преследовала — Мефис пробыл в роли мытаря всего ничего, и хотя он был непоколебим в своих намерениях, но слабо представлял, что ему теперь делать. Лить речи и вести людей, будучи белокурым юношей было гораздо проще, чем теперь полуслепым уродом заговорить хоть с кем-нибудь. Нынче же каждый жалкий проходимец испытывал к нему лишь омерзение. Вот иногда стоит немного забыться, чуть приспустить жаркие душащие одежды, как трезветь начинает даже последний пьянчуга. Крайний раз один из таких даже в сердцах назвал его диаволом. Польстило, однако, но было далеко от правды. А ведь ещё недавно он только и притягивал восхищённые взгляды.       Порой удавалось заключить удачную сделку каким-нибудь жалким попрошайкой, если таковую вообще можно назвать удачной. То ведь была пыль, гнилые душонки всякого сброда было легко получить в обмен на сущие мелочи вроде куска хлеба или ночлега. Мефис же стремился к большему. Большего пока не получалось. Проклятое уродливое лицо.       Задумавшись, мытарь продолжал шагать, не разбирая дороги. Каменный выступ на брусчатке пришелся очень некстати. Лицо, которое он только что хаял последним словом, встретилось с очередным испытанием и прокатилось носом прямо по гладким камням.       Среди гула людских голосов он различил несколько брошенных в его сторону насмешек. Мерзкая падаль, что возомнили они о себе?!       — Ну что же Вы так, — вдруг кто-то быстро подхватил его за руку. А, похоже, навязчивая незнакомка.       Мефис отряхнулся для вида (будто бы это могло спасти его истрепанные одежды), вновь перевёл глаза на девушку. Та всё ещё настойчиво держала его под руку.       — Вы ведь нуждаетесь в помощи, позвольте я Вас провожу. Он был достаточно близко для того, чтобы разглядеть её лицо. Большие, словно у оленихи, чёрные глаза глядели на него требовательно, но с трепетом.       Ведь было ещё кое-что, что люди испытывали к нему помимо отвращения.       Жалость.       — Убедили.       Выдавив из себя мало похожую на доброжелательную улыбку, Мефис позволил себе опереться на локоть слабой девушки и, наигранно прихрамывая, последовал за ней. Жалость ему претила больше, чем простое омерзение. Пускай больше боятся, ненавидят и прячутся, чем пытаются залезть под кожу со своей никчёмной добротой. Впрочем, с кожей у них ничего не выйдет, и эта мысль странно позабавила. Зато выйдет у Мефиса, потому жалость — чувство слабых. Жалостью можно убедить, продавить и выдавить то, что нужно ему. Мефис это умел, но не любил. Просто позволил себе в очередной раз.       Молодая девушка, покрытая не очень дорогим, но и не очень дешёвым платком, вела его сквозь толпу бедняков к, очевидно, наспех сооруженной уличной кухне, балками плотно прилегающей к одному из домов, к слову, немаленьких. Миновала очередь. Услышав несколько возмущенных перешептываний в толпе, вдруг остановилась и вежливо опустила голову перед оборванцами.       — Прошу прощения, в этот раз пропустите нас, этому человеку срочно требуется помощь.       До ушей донеслись несколько недовольных вздохов, однако большинство поспешили одернуть друзей по несчастью.       — Спокойнее, брат, он ведь тоже один из нас.       — Смотри, как пострадал, бедняга…       — Если так говорит госпожа Евлалия, значит так нужно.       Названная госпожой Евлалией юная особа провела его мимо палатки с едой и завела в дом. Большое, залитое таким же жёлтым цветом помещение, почти лишённое мебели, но более чем полное людей. Рассаженные на лавках вдоль стены бедняки получали еду и медицинскую помощь, пока вокруг то и дело скакали те, кто эту помощь оказывал — сплошь разных возрастов женщины. Они суетливо носились туда-сюда с пиалками и ведрами воды, разносили пищу, делали перевязки — иными словами, были заняты сущей ерундой. Мефис прищурился и огляделся повнимательней: почти каждый бедняк здесь был изувечен свежими ожогами. Улыбка сама растеклась на том, что осталось от губ, но её сложно было различить на его лице, настолько оно было уродливо. Прошедший прошлой ночью пожар в лагере нищих был работой одного из тех, с кем накануне он заключил сделку: нищий выродок в безумном порыве сберечь свою жалкую душу решил, что может ему, Мефису, противостоять. Надумал, тварь, размахивать факелом прямо перед его носом, за что поплатился, впрочем, важно ли это? Зато какое удачное вышло прикрытие — кто бы мог подумать, что такая случайность приведет его прямиком к столь доверчивой душе.       — Анна, прошу, принеси воды и похлёбку этому человеку, — в голосе её слышалось неподдельное беспокойство. — Поешьте, и потом, прошу вас, снимите одежду.       Мефис смутился. Обнажать обезображенное тело вовсе не хотелось, не стоило того.       — Госпожа, но я христианин, мне не пристало обнажать своё тело при… Женщине.       Он почти не соврал. Ответ последовал на удивление твердый и четкий.       — Понимаю Ваши сомнения, но сейчас я и мои помощницы не женщины, а врачевательницы, позвольте мне и им помочь Вам.       Какая милая, бескорыстная щедрость. И мерзкая, отвратительная жалость. Что ж, пусть так.       Суп оказался пресным. Очевидно, варился быстро, наспех и из чего попало, но для нищего сброда в самый раз. На самом деле Мефис давно уже нормально не ел, но его это не волновало. Теперь он уже не человек, он был выше всех своих телесных желаний. Разве это не то, чему учат все эти праведные проповедники? Только вот Мефис получил всё это благодаря тёмным силам. Перед глазами всплывало лицо отца, но мытарь всегда настойчиво отгонял его. Глупый сноб остался в прошлой жизни. Что важнее…       — Позвольте осмотреть Ваши раны.       Потрепанные временем и дорожной жизнью лохмотья полетели на пол. Где-то среди них звякнул медальон — остаток прошлых дней. Обугленное тело сразу привлекло всеобщее внимание, хотя каждый старался не смотреть. Пришлось стянуть даже перчатки, хотя мытарь делать этого до последнего не хотел. Не то что бы шрамы на руках были какими-то особо уродливыми, скорее… Самыми старыми. Смотреть на них Мефису было мерзотнее прочего. Только вот кто сейчас разберёт, когда всё его тело — сплошной ожог? Мефис казался самым пострадавшим в этом пожаре. Ловить на себе мимолётные взгляды, смешанные с ужасом и страхом не было для него чем-то новым, однако странное желание скрыться отсюда подальше почему-то не покидало. Госпожа же Евлалия (или как там её), столь настойчиво стремящаяся помочь, теперь старательно не подавала виду, будто её пугает хоть что-то, но, если прищуриться, то выпученные напуганные глаза, которые и без того были немаленькими, и дрожащие руки становились заметными и выдавали её с потрохами. Она обмакнула тряпку в воду и аккуратно коснулась ею то, что осталось от кожи.       — Больно? — почти шепотом спросила она, не поднимая глаз. Смешно.       — Нет, — и это было правдой. — Совсем.       Однако страшные раны, что всё ещё выглядели свежими, никак не давали покоя девушке.       — Как же Вы ещё… — она запнулась, вдруг осознав, что произнесла лишнего. Мефис подхватил.       — Жив?       — Простите.       Мокрая ткань вновь коснулась свежих рубцов. Неловкости больше не было.       Ночь сменила день незаметно, время суток уже давно потеряло всякий смысл для мытаря. Крышей для всех позарившихся на безвозмездный обед погорельцев сегодня нашлась прямо в этих стенах: женщина в не слишком дорогом, но и не в слишком дешёвом платке распорядилась накрыть коврами и всем чем ещё можно пол для всех желающих остаться, а их оказалось немало. Мефис все ещё среди них был вовсе не из нужды. Юная особа, которая, судя по всему, заправляла импровизированной ночлежкой, со своим обострённым чувством сострадания определенно могла бы пойти на сделку с ним. Добрая, чистая душа станет лучшей добычей, чем десяток уличных бродяг, однако с ней требуется быть ласковым, осторожным, не то можно спугнуть, словно лесную дичь. Об этом Мефис не переживал, дар заговаривать зубы, к счастью, не сгорел вместе с кожей. Дождавшись, когда большая половина бродяг уснет, он поспешил покинуть наспех сооруженную ночевальню (находиться среди этой нищей челяди ещё сколько-нибудь больше казалось пыткой) и направился к выходу, где в последний раз видел девушку.       Путь привел его в такую же импровизированную, как и ночлежка, прачечную: во внутреннем дворе были выставлены разной степени изношенности тазы, повсюду развешены старые стиранные вещи бедняков (будто это могло их спасти). Хозяйка приюта обнаружилась здесь же — стирающую чужие пожитки, Мефис узнал её по отдающему в свете фонаря синевой одеянию. Мытарь чуть отшатнулся, когда пламя свечи шелохнулось, но самообладание сохранил, хотя это, признаться, давалось с трудом. Поборол в себе минутную слабость и двинулся на встречу юной особе. Как там её звали?       — Всё в работе, госпожа? — она вздрогнула, услышав голос в звенящей тишине. Подняла глаза.       — Ах, это Вы, — и выдохнула с облегчением. — Вам бы, право, отдыхать в такое время. Или Вас мучают боли? Позвольте, я...       — Всё в порядке, — Мефис поспешил её успокоить. — Просто не спится.       — Конечно… — очевидно, понимая, что дело идёт к беседе, она оставила наконец неблагородное дело и присела на каменную лавку близ ветвистых деревьев. Мефис проследовал её примеру.       — Поэтому Вы здесь? Усердно трудитесь допоздна. Не утомились ли?       Старался сохранять тон мягким, доброжелательным. Девушка ответила тем же.       — Пустяки, — голос её пусть звучал тихо, но уверенно. — Людям нужна помощь, однако заставлять своих помощниц столько работать я не могу.       Мефис пошёл дальше.       — Не возражает ли Ваш супруг? Это тяжкая работа, госпожа.       — Я вдова, — сухой ответ без промедлений. — Муж был купцом, зарубили по дороге с севера.       — Упокой Господь его душу, — мытарь слегла склонил голову. Эти слова ничего не значат. — В Вашем положении помощь обездоленным — большая жертва. Пусть Господь воздаст Вам за это.       Девица кивнула, но явно приняла эти слова с трудом. Если бы не упоминание Бога, кто знает, что бы она сказала.       — Благодарю, Вы столь добры, — просто так положено ответить. — Но я не вижу в своих поступках ничего жертвенного.       Наконец, она начала свой рассказ. Чуть насупилась, но не злобно, скорее задумчиво, поправила приспадавший платок, что почти обнажил чуть вьющиеся, вероятно, каштановые локоны. Заговорила.       — Муж мой, Пётр, добр был, всегда стремился людям помогать. Меня то и потому взял в супруги, ведь знаете, как с дочерями, не каждую возможно приданым обеспечить, а я четвертая.       Она посмотрела в небо.       — Супруга его первая, Елена, Царство ей Небесное, от горячки родильной померла. Если б меня не встретил, хранил бы верность до самой смерти, но такова уж натура была его, — на губах заиграла чуть печальна улыбка, с какой обычно вспоминают умерших. — Меня взял девочкой совсем, жаль ему меня стало. Любил как дочь, и с юных лет говорил: «Помогай, Лали, покуда на ногах стоять можешь, благодать Божья людскими руками делается». И был прав, знаете. Во всём.       — Царство небесное супругу Вашему, — снова повторил Мефис с приторной искренностью. — Добрейшей души человек был. Давно ли покинул он Вас?       — Два года минуло как уж, — «Лали» избегала его взгляда, но лишь потому, что не хотела показывать свою печаль. — Жаль не видит, как Алексей растет.       — Ваш сын? — для девушки её возраста, впрочем, не мудрено.       — Елены. Но мне — как родной, — теперь она улыбалась. — Помощник мой, скоро совсем взрослый станет. Говорит, по стопам отца пойдет.       От голоса её веяло теплом и радостью, но радостью скромной, присущей всякой христианке. В своем бескорыстии она была столь честна, что и не подозревала о корысти других и, казалось, готова доверить этот непростой рассказ любому. Мефис не был против, ведь именно в таких беседах возникает то, что не всегда так просто получить у людей — доверие.       — Как Ваше имя?       — А?       Ему давно никто не задавал сей вопрос, и он, признаться, подумал, что ослышался. Но нет, похоже, всё же нет.       — Я вдруг поняла, что так рьяно порвалась посвятить Вас в свою судьбу, но даже не справилась о Вашем имени, — она, очевидно, смутилась, и звонкий голос её вновь притих. — Мне жаль, что я столь опрометчива к своему гостю. Позволите мне узнать Ваше имя?       Мефис помыслил. Ему уже не раз приходилось называть своё новое имя, но не потому, что кто-то решил спросить. Всего-навсего формальность для контракта. Впрочем, это то, что было свойственно каждому такому всесострадательному олуху. Не стоит зацикливаться.       — Зовите меня Мефис, госпожа, — он учтиво склонил голову.       — Вы столь вежливы, — в девичьем тоне вновь зазвучала бодрость. — Мефис… Не могу припомнить, что бы означало.       — Батюшка был оригинален в своём выборе, — ложь. — Что насчёт Вашего имени?      — Евлалия «красноречивая», впрочем, так ли это, не знаю, — вновь её лицо окропило улыбкой, пусть и мутной в его глазах. Теперь она смотрела на него. Мефис постарался, чтобы его вид был столь же любезным.       — Думаю, Ваше имя оправдывает своё значение, — он попытался поймать её взгляд своим. — С Вами приятно поговорить. Я, признаться, нечасто встречал столь красноречивых женщин.       — Бросьте, — она отмахнулась как можно вежливее. — Уверяю Вас, женщины, работающие здесь, ничем мне не уступают.       — Прошу меня простить, скорее дело в моём узком познании мира, — Мефис в очередной раз вежливо склонил голову и поспешил перевести тему. — Эти женщины тоже вдовы?       — Вы верно подметили, — Евлалия (так ведь её?) кивнула. — Не всем вдовам довелось оказаться в положении, подобному моему. У многих были долги, слишком рано покинули мир дети, слишком жадные оказались родственники. Дать им работу — всё, что я могу.       — Вы и правда поразительно добры, — Мефис вцепился в её образ чуть более чем до этого пристальным взглядом, будто пытаясь удержать. — Столько делаете для других, это поистине та христианская добродетель, что завещал нам Господь.       Но девушка, поймав на себе очередной взор голубых глаз, вдруг вскочила, словно бы внезапно проснувшись ото сна.       — Нет… — голос её вдруг снова притих. — Нет, это не то, что стоит таких слов… Долг каждого христианина протянуть руку тому, кто нуждается в ней. Прошу меня простить, — внезапно она перевела на него взгляд, как ему показалось, отчего-то потяжелевший. — Пожалуйста, оставайтесь здесь сколько угодно. Ваши раны… Будут долго заживать. Доброй ночи.       Что ж, похоже, для настолько лестных слов ещё слишком рано. Но это было ожидаемо.       — Доброй ночи, госпожа, — он проводил её скромным наклоном головы и смотрел удаляющейся тени вслед, пока её тонкая мутная фигура совсем не растворилась в ночи.       Утро началось столь же суетливо и шумно, как и кончился вчерашний вечер: женщины то и дело сновали от кухни до места ночлежки и обратно, меняли повязки пострадавшим. На тележках привезли продовольствие: мужчины заносили во внутренний двор ящики с крупой, и чистыми тканями. Где-то госпоже удалось достать репу, но было её немного. К слову, всё её внимание сейчас она и привлекала.       — А ящики с репой, прошу, в ту сторону, — она указала в проход, что вел на главную кухню.       Угрюмые мужики молча взялись за работу. Мефис не мог позволить себе не завладеть вниманием госпожи.       — Позвольте вам помочь, — подхватив у первого, кто вышел ему навстречу, один из ящиков, он что есть силы улыбнулся. Знал, насколько жутко это выглядит.       — Матерь божья! — в сердцах ахнул мужчина и свалился на землю, не удержавшись от шока. Драгоценная репа покатилась по земле.       — Мефис, Вам нельзя…! — звавшаяся Евлалией особа хоть и пыталась сдержаться при виде сей сцены, тем не менее свою сконфуженность скрывала с трудом. Она окинула грузчика взглядом, который пыталась выдать за твердый (даже Мефис видел, что у нее плохо получалось), пока тот поднимался, а затем вновь обратила свой взор на мытаря. В нём читалось искреннее беспокойство. — Вам нельзя перенапрягаться. Поставьте на место.       Теперь Мефис улыбался лишь про себя.       — Но госпожа, мужчин мало, — его голубые глаза сделались круглыми, и оставалось только представить, как смотрятся они сейчас на обугленном лице. — Они, очевидно, нуждаются в помощи…       — Мужчины справятся, — девушка вновь повернула голову к тому, кто сейчас подбирал репу с земли. — А Вам нужно отдыхать<tab       Именно таких речей он от неё ожидал       — Но госпожа, у меня правда ничего не…       — Мефис, окажите милость, сделайте как я прошу, — теперь этот же строгий взор был направлен ему. — Для Вашего же блага, ступайте отдыхать. Скоро подадут завтрак.       Мефис остатками кожи ощущал, как она пронзает в его фигуру глазами, пока та не скрылась в стенах ночлежки. За поворотом до его ушей донеслись едва уловимые мужские голоса:       — Ты видел?!       — Бедняга… Да поможет ему Бог.       — И как же теперь, с такой рожей…       И среди них лишь один, звонкий, уже знакомый:       — Господа, приступайте к работе.       Завтрак был скудным — всё та же знакомая с утра, но теперь уже пареная репа и пару ложек чечевицы. Возможно, скудным он казался лишь Мефису, но еда вновь мало его волновала. Держа в руках пиалу, он устроился всё на той же каменной лавке, где вчера последний раз видел девушку. Знал, что ему стоит ждать её здесь.       — Так и знала, что Вы тут, — неожиданно выскочив из-за спины, она слегка склонила голову и присела рядом. Мефис ощущал повисшее напряжение.       — Госпожа?       — Я сожалею о том, что случилось ранее, — она говорила, не глядела на него. — Не гневайтесь, это простые люди.       Мефис улыбнулся, насколько это было возможно, по-доброму.       — Мне ли не знать, госпожа, я вырос средь таких людей, — очередная ложь. — Вам не стоит переживать.       Хоть она и пыталась, чтоб её выдох облегчения был незаметным, мытарь легко уловил, как плечи её расслабились.       — Хорошо, в таком случае мне нужно вернуться к работе, — девушка поднялась, едва уловимым движением поправила юбку. — Прошу, больше не напрягайтесь. И после завтрака ступайте на перевязку.       И, не дождавшись ответа, вновь упорхнула отдавать себя делу. Мефис ещё некоторое время смотрел ей вслед. Почему-то.

***

      Так прошло несколько скучных дней. Скучные женщины в скучных одеждах торопливо делали свои обыденные скучные дела, скучный нищий сброд только и делал, что бродил туда-сюда между кухней и местом ночлега. Полезными лишь были пара случайно услышанных разговоров:       — Говорят, господин Ермолай всё набивается в женихи госпоже.       — Да тьфу, и зачем ей это?       — Да что ж, совсем без мужика в доме. Женщина да не при муже, сам знаешь…       Кто этот Ермолай Мефис не имел ни малейшего представления, да и не думал, что его иметь стоит, но присутствие в жизни женщины навязчивого мужчины определённо жизнь её легче не делало. Желая сбежать от него, она вполне может согласиться на сделку. Но было и кое-что ещё гораздо интереснее.       — Что-то Алексея давно не видно.       — Так он это, видать, в соседнем городе, вроде как поговаривают что с уважаемым дядюшкой отправился торговому делу учиться.       — Думаешь, госпоже Евлалии это понравится?       — Да кто ж её спрашивать будет?       А может, желание удержать рядом сына толкнет её на решающий шаг? Мефис всё ещё размышлял над этим.       С самой же госпожой побеседовать удавалось редко: вся в заботах, она, видно, старалась уделить ему внимание, да только выходило это не всегда. Впрочем, Мефиса устраивало и это, вызывать доверие стоило постепенно.       Палаточную улицу, тем временем, не без участия этой влиятельной юной девушки, расчищали от сгоревшего хлама. Мытарь наблюдал, как она вновь и вновь отдает какие-то распоряжения, в которые он особо не вникал. Поймав момент, внезапно появился за её спиной.       — В работе, госпожа?       — А, Мефис, прошу прощения, — он был уверен, что застанет её врасплох, но она даже не дрогнула. — Я скоро закончу, подождите, пожалуйста.       Они встретились вновь примерно через полчаса, на этот раз в этой неразберихе госпожа сама нашла его. Встала рядом, окидывая взглядом рабочих: те продолжали разбирать завалы, уносить совсем сгоревший мусор и ремонтировать то, что осталось относительно целым.       — Надеюсь, справимся быстро, — произнесла она, не отрывая взора от кучки работяг, уносящих огромный обугленный кусок дерева с улицы.       — Это возможно? — значит, времени у него не так много. — Вот уж не думал.       — А мне казалось, Вы будете рады вернуться, — она вдруг удивлённо посмотрела на него. — Я думала, ночлежка Вам не по душе.       Мефис хотел бы спросить, кто был бы рад возвращению едва ли не на улицу, но помолчал. Выдавил из себя очередную улыбку.       — Наверное, если бы не Вы, это действительно было бы так.       Он врал. Определенно, врал.       — Ах, ну… — похоже, его слова её смутили. Она вдруг как-то суетливо оглянулась, неловко переминулась с ноги на ногу. Перевела тему. — Так где, говорите, была Ваша палатка?       — А… — ну да, разумеется. Мытарь окинул взглядом большую выгоревшую и покрытую сажей площадь. Вспомнил, где начался пожар. — Вон там.       Перевязанная рука ткнула в самый дальний уголок, где, казалось, прорвалось пламя Ада. По оставшейся коже пробежал холодок недавних воспоминаний. Затем чуть более давних. Огонь, что едва не сжёг его до костей, было вовсе не адским, совсем наоборот.       — Ох, да, та часть пострадала больше всего… — её голос всегда становился чуть более тихим, когда в ней просыпалась жалость. — Может быть, тогда Вы знаете, что произошло?       Мефис помотал головой.       — Нет, госпожа. А как вы думаете?       — Хм...       — Госпожа! Нашли погибших!       Проклятье.       — Прошу меня простить, Мефис, — и, не удостоив его даже взглядом, она вновь поспешила на первый же зов этих отребьев.       Мефис успел хмуро посмотреть ей вслед, как вдруг, минуя пару шагов, девушка вновь обернулась к нему. Он прищурился: бездонные оленьи глаза в этот раз показалась особенно большими и почему-то блестящими. То, вероятно, было игрой его слабого зрения.       — Не задерживайтесь на солнце, пожалуйста.       И она вновь упорхнула, словно птица.       Мытарь поймал себя на том, что снова смотрит ей вслед.

***

      После разбора завалов стройка пошла полным ходом, но прежде были оказаны почести погибшим. Их, как и прочий нищий сброд, похоронили за городом, однако эта девушка сделала все возможное, чтобы похороны прошли насколько это возможно достойно. С особой печалью она смотрела, как работяги закапывают обугленные до костей тела детей на фоне истошного плача истеричных женщин.       — Они уже на небесах, — Мефис заимел привычку появляться у неё за спиной. Девушка, впрочем, как будто это приняла.       — Верно… — её пристальный взгляд не сходил со свежих могил.       Тем же вечером Мефис не обнаружил ее там, где ожидал. Не было слышно плеска воды с внутреннего двора, никто не скреб котлы на кухне до полуночи, не натирал полы. Как-то вдруг сразу стало тихо. Приют будто бы впервые за это время накрыло ночью. Мытарь почему-то всё ещё сидел на той самой каменной лавке, затерявшейся в тени деревьев. Ему определено не нравилось, что он теряет драгоценное время, но у него не было ни малейшего понятия, где сейчас эта юная девица может находиться. Оставалось лишь ждать, вот только чего? Не будет же она сама искать его, в самом деле. Да какая глупость, чем он вообще занят? Встав с уже прилично насиженного места, он поплелся в сторону почевальни, где (к своему ужасу и стыду) проводил уже которую ночь. Пока ноги несли его по дороге в маленькое персональное чистилище, в голове гудела навязчивая мысль бросить к диаволу всю эту затею и снова пойти искать жертву контракта по просторам нищих улиц. За пределы головы дело не пошло: задержаться заставляла уже другая мысль, мысль о сделке на прекрасную чистую душу, которой Он явно будет рад. Переборов застывший в горле ком, Мефис уже было шагнул на порог ночлежки, как вдруг услышал звук на другом конце коридора. Казалось, будто что-то стеклянное упало на пол и разлетелось вдребезги. Что ж, наверняка проклятые кошки навели шуму, они здесь были всюду. Но, то ли следуя какому-то новому чутью тёмного, то ли просто избегая примерзкого общества бедняков, мытарь все же развернулся на пятках и пошел проверять. Не зря.       — Госпожа?       Она, отложив небольшую кипу холстов, собирала стекло на полу. Завидев мужчину, подняла глаза.       — Простите, я Вас разбудила?       — Нет-нет, снова не спится. Позвольте, помогу, — не дав ей опомниться, он присел рядом и начал собирать осколки. Они принадлежали самой обычной стеклянной банке.       — Осторожно, Вы поранитесь!       — Всё в порядке.       — Но Ваша кожа...       — О, поверьте, ей точно не станет хуже, — из его груди вырвался какой-то по-странному искренний смешок. Девушка охнула.       — Я Вам настойчиво не советую, — нахмурив густые брови, она соскребла большую часть осколков в кучу. Мефис поднялся.       — Если госпожа настраивает, — всё равно за её спиной таилось кое-что интереснее проклятой разбитой банки. — Позволите узнать, что за холсты?       — О, а… Это… — позабыв тут же про осколки, она суетливо метнулась к холстам. Поджатые розовые губы выдавали смятение. — Всего лишь моё маленькое увлечение, не берите в голову.       — Увлекаетесь живописью? — позволив себе наглость, Мефис подошёл ближе. — Как необычно. Можно взглянуть?       Девушка, немного нервно прижав свёртки к себе словно что-то постыдное, отвела взгляд.       — Я знаю, как это выглядит, но, прошу, просто забудьте. Это не стоит Вашего внимания.       А выглядит это действительно глупо, по крайней мере для большинства. Но для Мефиса это был только очередной повод вызвать её доверие.       — Не станете же Вы думать, что я собираюсь сказать Вам что-нибудь оскорбительное? Право, мне бы это не пришло в голову. Может, позволите?                  Поразмыслив с полминуты, она немного поозиралась по сторонам, по-видимому, желая избежать лишних свидетелей. Напряжённо вздохнув, молча позвала его с собой. Мытарю оставалось только догадываться, куда приведет узкая тропинка, почти незаметная средь деревьев.       На заднем дворе, но скрытый от лишних глаз, стоял крошечный сарай. Весьма новый, дерево казалось свежим и прочным, но скромный и почти незаметный в ночном мгле. Девушка смело, будто зная уже здесь каждый уголок подошла к порожку и достала откуда-то из деревянных закромов свечу. Вспыхнуло пламя. Мефис нервно сглотнул.       — Проходите, — деревянная половица скрипнула, и в пламенном свете предстала маленькая мастерская.       Мытарь прошёл в дверь. Прищурился. Здесь было скромно: аккуратно лежали немногочисленные холсты, стоял самодельный мольберт и стул. Сквозь небольшое окно слегка подглядывал лунный свет. Скорее всего, госпожа чаще использовала уголь, но ему удалось разглядеть несколько неудачно брошенных мазков краски на мебели.       Девушка как-то стыдливо переминулась с ноги на ногу.       — Здесь, когда появляется свободное время, я рисую, — она поставила свечу на один из сундуков и двинулась вдоль полок с холстами. Провела рукой по нескольким из них. — Мой навык оставляет желать лучшего, так что прошу, не смейтесь.       — Я уже говорил, что не собираюсь говорить ничего оскорбительного, — Мефис вновь подошёл к ней со спины ближе. — Но, по правде, госпожа, Вы меня удивили. Я не мог и подумать, что у Вас находится время на такое серьезное увлечение. Вы поражаете меня всё больше и больше.       Мефис уловил, как она неловким движением потеребила рукав. Вновь коснулась холста.       — Находится далеко не всегда… — вновь её голос стал тише. — Я покажу Вам работы которые нравятся мне больше всего.       Холст мягко развернулся в её тонких руках, и Мефису вновь пришлось напрячь глаза. На картине — внутренний двор и каменная лавка, только в более приличном, так сказать, облагороженном виде. Уже знакомые деревья переливались зеленью красок, казались веселее и радостнее, чем есть. Мефис и правда засмотрелся, сам того не замечая.       — Рисовала ещё будучи совсем юной, когда только прибыла в этот дом, — она улыбнулась своим воспоминаниям. — Пётр тогда краски привозил редкой красоты. Говорил, мол, и что что дорогие, рисуй, Лали, что пожелаешь. А я и рисовала, рисовала его дом.       Нежные пальцы прошлись по шершавой поверхности.       — Сейчас красок меньше, иногда могу позволить себе, но, сами понимаете, не первой важности дело.       Мефис слушал. Она отложила холст и потянулась к следующему. Развернула. На плотной поверхности лицо с густой щетиной       — Ваш… супруг?       — Отец, — поправила девушка. — От хвори почил не столь давно. Хотела… Запомнить его лицо.       С прожжёных губ слетел непрошенный вопрос.       — Зачем?       — Простите?       — Ох, нет… Не берите в голову.       Мефис только сейчас понял, что в полумраке сослепу увидел лицо своего отца. Вновь настойчиво прогнал ненужные мысли.       — Отец не был настолько плохим человеком, насколько можно было бы подумать, — но девушка помыслила о другом. — Не каждый мужчина может обеспечить приданым всех своих дочерей.       — Но он должен был, — может, в её сердце все ещё живёт крошечная обида?       Такая же, как и у него?       Девушка, однако, только покрутила головой.       — Нет-нет, в конце концов, мне повезло, — хрупкие руки положили холст на месте. Потянулись за другим.       — А это…       — Алексей, — в тени её лицо было совершенно не разглядеть, но в голосе ощущалась улыбка. — Только помладше.       — Похоже, Вам больше нравится рисовать портреты.       — Верно… — всё ещё улыбаясь, она провела пальцем по аккуратно вырисованной розовой щеке мальчика. Мефис вдруг вспомнил о недавно услышанном разговоре.       — А где сейчас Алексей?       — А… — этот вопрос, кажется, заставил её вынырнуть из собственных воспоминаний. — В соседнем городе, помогает своему дядюшке.       — Он тоже купец?       — Да, — она кивнула и вдруг поспешно свернула холст. Мефис намек понял, но не принял.       — Вы говорили, он хочет пойти по стопам отца, — он приблизился и тенью навис над её хрупкой фигурой, пока её ладонь вновь тянулась за другим холстом. — Могу представить, как Вы переживаете.       — Немного, — спорить она не стала. — Но знаете… Алексей — мальчик, который потом вырастет мужчиной. Я не смогу держать его вечно рядом с собой.       Всё ещё держа в руках один из холстов, она вдруг подняла на него глаза, и мытарь понял, что стоит непозволительно близко, поскольку впервые смог разглядеть их так четко. Лицо, красивое, бледное, обрамленное с одной стороны холодным лунным сиянием, с другой — теплым светом свечи, казалось каким-то особенным. Мефис, до этого не испытывавший особого интереса к женщинам, никак не мог понять, почему. Всё свёл к ожидающей своего часа сделке.       — Вы, наверное, это тоже хорошо понимаете.       Она развернула очередной свёрток. На нём аккуратными мазками рисовался статный мужчина с впалыми глазами, но мягким взглядом, похоже, зелёных глаз.       — Это Пётр, — девушка смахнула пыль с холста.       — Чудесно! Вы рисовали его по памяти?       — Верно, почти сразу, как он погиб. Долго не могла смириться, — холст вернулся на свое место, а девушка, развернувшись, прошлась вдоль небольшой стены к мольберту. Слегка кривой, кое-где исцарапанный, выглядел так, что было понятно — без дела он не стоит.       — Он подарил мне его, — девушка постучала пальцами по деревянной поверхности. — Говорил, что если и рисовать, то делать это правильно.       — Вы любили его?       — Скорее, очень уважала. Он одаривал меня таким вниманием, которое не всегда могли подарить родители, — она вздохнула. — Он относился ко мне точно так же.       — Вы скучаете?       — Очень. Но… Знаете, как будто он всё равно продолжает жить здесь, в каждом уголке этого большого дома.       — Наверное, Вы больше не хотите замуж?       Она вдруг резко повернулась к нему, и Мефис вновь хотел бы утонуть в этих глазах, но в них внезапно застыла такая ледяная твердость, что оставалось лишь догадываться, что она значит.       — Как решит Господь, — госпожа резко поднялась. Подол её платья слегка зашуршал, когда она застремилась к выходу. — Увы, Мефис, хвастать мне здесь больше нечем. Пойдёмте?       Пылающий от жара свечи подсвечник оказался в её руке, а Мефис всё стоял на месте. Девушка прищурилась.       — Мефис?       — Госпожа Евлалия.       Мефис только сейчас понял, что впервые произнес её имя.       — Да?       — Может, Вам моя просьба покажется странной, но не могли бы Вы нарисовать и мой портрет?       Что может быть лучше, чем подлезть под самую душу?       Евлалия ведь рисует только то, что ей особенно дорого.       — Это так неожиданно… — она задумчиво всмотрелась в его лицо, словно бы уже оценивая. — Вы уверены? Я не столь талантлива, чтобы за это браться.       — А я не столь богат, чтобы Вам отплатить.       — Я бы в любом случае не взяла с Вас плату.       — А я не собирался судить о Вашем таланте.       Евлалия глубоко задумалась. Пробежала глазами по утонувшей в тени мастерской. Вздохнула.       — Вы мне милы, Мефис, и я с удовольствием нарисую Ваш портрет, — её голос, тем не менее, звучал серьезно. — Но учтите, это всего лишь увлечение, Вам может не понравиться результат.       — Ха-ха, поверьте, хуже, чем есть, Вы не нарисуете.       — Нет, прошу, не говорите этого!       — Едва ли я смогу разглядеть хоть какие-нибудь огрехи!       — Ох, Мефис…       Они покинули мастерскую, каждый по-своему одухотворённые.

***

      Так прошло ещё немного времени. Женщины обслуживали раненных, рабочие строили палатки, а Евлалия делала это всё одновременно.       — Нужно приобрести ещё ткани.       Днём обычно она была занята. В основном отдавала распоряжения, следила за ходом работы, ухаживала за бедняками, помогала на кухне. А вот свой вечер посвящала ему.       В основном они говорили. Евлалия предпочитала рисовать в одиночестве, всё ещё стесняясь своего таланта, чем вызывала у Мефиса ещё больший интерес.       — Нет, прошу, и не уговаривайте меня, — твёрдо сказала она, слегка нахмурив брови. — Вы ведь знаете, как бывает, чуть кто глядит — всё из рук валится!       — Госпожа, Вы себя недооцениваете!       Однако она была непреклонна, и Мефису пришлось отступить. Ведь иногда, чтобы сделать шаг вперёд к чьей-то душе (буквально), нужно шагнуть назад.       Впрочем, хватало им и менее творческого времяпрепровождения.       — Ха-ха, да что Вы говорите!       Мефис обладал непревзойденным даром заговаривать зубы, чем пользовался с лихвой. Иной раз вечерком он находил госпожу Евлалию, занятую очередной рутиной, и болтал с ней до первых рассветных петухов. Чем, кажется, ей очень нравился.       — Знаете, Мефис…       Они медленно шли всё по той же каменистой тропинке, скрытой среди молчаливых в ночи деревьев. Лицо её, и без того столь смазанное в его глазах, пряталось в тени зелёных листьев.       — Да?       А болтали они обо всем: природа, искусство, взгляды на жизнь. С женщинами говорили об этом не то что бы часто, и Мефис мог себе представить, насколько много это может для неё значить.       — Может, хотите остаться в моем доме?       Ха?       Но произнес он другое.       — Прошу прощения, госпожа?       Вопрос этот стал для него полной неожиданностью.       — Я найду здесь для Вас работу, — Евлалия же, не замечая его смятения, твердо продолжила. — Чем вы раньше занимались?       — Хм…       Её невысокая фигура двигалась рядом и казалась Мефису его собственной тенью. Если бы не тихий звук её шагов, он бы, может быть и решил, что это так.       В голову приходил странный, но на удивление честный ответ.       — Я был священнослужителем.       — О…       — Потом… — он заговорил весьма уверенно. — Понял, что доносить истину лучше не в стенах храма, и отправился проповедовать людям. Помогать бедным, их несчастным душам.       Своего рода, ведь так и было.       — Это… — в голосе её чувствовалось удивление, но вместе с тем и некое принятие. — Многое объясняет.       — Что же?       — Во-первых, вы поразительно воспитаны для бедняка, — она развела руками. — Я была уверена, что Вы знаете грамоту.       — Всё верно, — мытарь кивнул. — А во-вторых?       — Что?       — Вы хотели добавить что-то ещё.       — А…       Наконец, Евлалия подняла на него глаза. Всё такие же по-оленьему большие, в тени казались двумя черными безднами. Мефис прищурился.       — Вы так быстро пришли к смирению… — лицо её, круглое, и без того бледное, показалось ему ещё бледнее в ночной мгле. Она вновь отвела взгляд. — Простите, я не должна этого говорить.       Мытарь вдруг остановился и замер темной фигурой перед ней. Очерченный лишь полоской света, её силуэт снова утонул в ночи. А ему снова хотелось увидеть её лицо.       Кажется, как будто он уже давно ждал подобных слов от неё.       — Разве не это нам завещал Господь? — Мефис нагло сделал шаг, приближаясь непозволительно близко к юной особе, чуть склонил голову. Так, чтобы снова поймать её взгляд. — Смиренно принимать волю Его?       Не вышло.       — Всё верно, но… — затихший голос говорил из тени. — У меня всё никак не идёт это из головы.       — Что именно, госпожа?       — Как Вам это удалось, — она будто выдохнула. Натянула платок чуть сильнее, весьма ощутимо волнуясь. — Мне всё ещё непросто. Я так и не смирилась со смертью Петра, отца, выбором Алексея… А Вы… Вы справились. И теперь я понимаю, почему. В Вас говорит Ваша вера и благодетель. Мне… Мне до этого далеко.       Евлалия снова осмелилась посмотреть ему в лицо. Мефис поймал её глаза своими. Заговорил тихо, с улыбкой, и опять — снова предельно честно.       — Вовсе нет, госпожа, — почему-то, сам того не замечая, он пригнулся ещё ближе, не желая вновь терять её образ. Теперь его уродливое лицо бросало тень на её, прекрасное. Девушка то ли не заметила этого, то ли не подала виду. — Дело вовсе не в Боге или в Его воле. А в Вас.       — А?       — Господь даровал человеку жизнь и вдохнул в него свою волю, — всякий христианин знал об этом. — Понимаете?       — Верно, воля есть дар Божий…       Евлалия завороженно и с неким любопытством продолжала смотреть ему в лицо. Мефис почему-то подумал, что ему жаль, что сейчас оно было столь безобразно.       — И этим даром, госпожа, нужно пользоваться, — но мытарь гнал прочь мысли бестолковые мысли.       Отведя с некоторым (почему-то) усилием взгляд от девушки, он вдруг двинулся по тропинке в обратную сторону. Резко, так, чтобы заставить её обернуться, но неспешно, чтобы она могла спокойно последовать за ним. Так и вышло: госпожа Евлалия, словно во сне, поспешила к нему.       — Вот Вы говорите, я смирился, — Мефис не мог ответить, насколько это было действительно так. — Но это вовсе не потому, что я следую Божьему замыслу. Я сам выбрал это.       Ему самом было интересно, насколько это честные слова.       — Что Вы хотите этим сказать?       Голос её прозвучал чуть неуверенно и впервые — слегка недоверчиво, но всё же с некой ощутимой долею любопытство, скрыть которое было сложно. Мефис чувствовал, что был на верном пути.       — А то, что только лишь Вам, госпожа, — он остановился так же резко, как и до этого двинулся с места. Снова посмотрел ей в лицо, снова пристально вгляделся. — Решать, что делать с вашей судьбой. И с душой.       Его перебинтованная кисть потянулась бы к её груди, но замерла в одном пальце от синих тканей.       — Принять тяготы жизни, склонить голову перед уготовленной судьбой, — продолжал он. — Или брать её в свои руки, менять — это только Ваше решение, госпожа.       Она вдруг разомкнула чуть высохшие губы, хотела бы что-то сказать, но Мефис вновь приподнял неказистую руку. Улыбнулся.       — Нет-нет, ничего не говорите, — сожженный рот почти шептал. — Проведите ночь с этими мыслями.       И, развернувшись, быстро зашагал прочь, оставляя девушку за спиной.       То, что он шагал в противоположную сторону от ночлежки, было сейчас неважно!

***

      Следующий день по какой-то причине долго тянулся. Сутки для мытаря уже давно пролетали незаметно, поскольку едва ли можно было уловить хоть что-нибудь цепляющее среди однообразных дней, однако сегодняшний, всё такой же погрязший в рутине, заканчиваться никак не хотел. Мефис не поверил своим глазам, когда поймал взглядом ускользающие за крышу дома лучи закатного солнца. Сегодня он провожал их, притаившись за оградой двора. Здесь открывался вид на соседнюю широкую улицу и было даже почти тихо, лишь доносились утихающие голоса усталого люда.       По обыкновению, ему стоило бы сейчас быть во внутреннем дворе. Ежедневно дом начинал затихать примерно в это время, слуги разбредались по своим лачугам и пристройкам, а госпожа Евлалия принималась за вторую смену. Именно тогда ему обычно удавалось оторвать её от дел. Сегодня, однако, Мефис пожелал поступить иначе: если ей нынче есть что ответить на сказанное вчера, придется потрудиться и отыскать его самой.       Ночь опустилась на город, заволакивая небо туманной пеленой. Мефис упорно делал вид, что любовался им, когда наконец услышал приближающиеся торопливые шаги со стороны дома. Маленькие ворота распахнулись, и из-за них едва ли не выпорхнула худенькая мутная фигурка. Мытарь прищурился: он был уверен, что это была Евлалия, но безлунная ночь оказалась слишком тёмной для того, чтобы понять точно. Окончательно убедился лишь тогда, когда услышал её звонкий и чуть взволнованный голос.       — Мефис, вот Вы где! — девушка подбежала к нему, пытаясь скрыть сбивчивое дыхание.       — О, Вы меня искали! — он удивлённо округлил глаза, чувствуя, как внутри лавой растекается чувство удовлетворения. Это именно то, чего он ждал. — Мне жаль, госпожа, я заставил Вас волноваться.       — Нет-нет, всё в порядке! — Евлалия с непривычной для себя эмоциональность замотала головой. — Я просто подумала, что Вы…       Девушка вдруг прикрыла рот на полуслове, осознав, что сказала лишнего. Мефис улыбнулся. Прямо как в день их первой встречи.       — Ушел в обратно в палатки?       Её скромное молчание стало ответом.       — Как бы я мог, госпожа, — ему очень хотелось увидеть, какое же выражение сейчас красуется на её круглом лице, но, сколько бы не прищуривал он свои полуслепые глаза, никак этого сделать не мог. Слишком темно. — Вы вчера так любезно предложили мне остаться, я бы не поступил так.       — И Вы подумали над моими словами?       — А Вы — над моими?       Вновь повисло молчание, но в этот раз неловкое, почти осязаемое. Мефису оно пришлось не по душе.       — Как насчёт прогуляться?       — О…       Евлалия, как показалось, немного беспокойно огляделась по сторонам, но мытарь поспешил успокоить.       — Не беспокойтесь, Вы ведь будете в моём сопровождении.       Он протянул ей свою руку. Худые пальцы почти сразу коснулись ткани перчаток.       — Вам очень трудно отказать!       Они миновали широкую улицу, которая была неподалеку и, хоть и была полна народу, уже затихала: люд стекался на вечернюю службу, о чём напоминал отдаленный колокольный звон. Девушка шла близко, так, чтобы было понятно — она не одна, но тем не менее не слишком, то было непозволительно. Мефис же набросил на голову капюшон впервые за всё это время. Признаться, он уже успел отвыкнуть от душных одежд, поэтому сделал это с большой неохотой, но, пожалуй, причиной скользкого раздражение было не только это. Плотная ткань уж больно сужала обзор, и хотя свет фонарей позволял слабым глазам неплохо видеть, шедшая сбоку фигура была скрыта от них.       А ему почему-то хотелось на неё смотреть. Проклятье.       Каменная брусчатка вывела их к большой набережной. Обрамлённый каменной резьбой берег растянулся вдоль реки, проходящей сквозь город. Света здесь было заметно меньше, как, впрочем, и людей под покровом нарастающей ночи. Большинство спешили к молельным домам, но находились и посетители таверн, тут уж кому что ближе. Стоило им миновать толпу, как госпожа с облегчением выдохнула. Мефис заметил.       — Не любите столпотворения?       — Не то что бы, — Евлалия посмотрела по сторонам, но уже без прежнего напряжения. — Отвыкла, так редко выхожу в такое время.       Не сговариваясь, они подошли к каменной ограде. Внизу — крутой обрыв, но к реке вели множества аккуратных спусков. В тени редких деревьев притаились маленькие смотровые площадки, открывающие вид на портовые постройки. На той стороне реки всё такой же закованный камнем берег, ещё дальше, похоже, церковь. Мефис её, к его счастью, уже разглядеть не мог.       — Я так давно не приходила сюда, признаться, совсем забыла, как тут всё выглядит.       Евлалия говорила с каким-то скрытым в голосе восторгом. Позволила себе слегка облокотиться на каменную изгородь. Мефис, повернувшись к ней, увидел лишь размытый в ночи силуэт.       — Я не думал, что Вас так просто впечатлить.       — Нынче даже если и бываю где кроме дома, меня так охватывают дела, что я совсем забываю оглянуться, — в её голове сквозило улыбкой. — А ведь зря. Так красиво…       От воды дул лёгкий, но пронизывающий ветер. Девушка поежилась.       — Простите, госпожа, я бы одолжил Вам плащ, но, боюсь, столь неприглядное одеяние очернит Вас.       — Не говорите так, — Евлалия, похоже, нахмурилась. — Впрочем, не беспокойтесь, мне не холодно.       Ещё немного они простояли в тишине, вслушиваясь в голос засыпающего города. Мефис знал, придет черед её ответа, и выжидал терпеливо, как всякий охотник сидел бы в засаде. Но это повисшее в очередной раз за сегодня молчание выдалось каким-то особенно приятным, и не было нужды в словах, чтобы его заполнить. Будто бы оно и без слов было полным всего того, что можно было бы ими выразить, и теперь уже Мефис не знал, ждёт ли он в действительности какого-то ответа. Лишь продолжал жалеть, что не может видеть её лица.       — Мефис, мне есть что Вам сказать, — голос её разрезал тишину слишком внезапно, и мытарь даже почти вздрогнул. — Но не здесь. Давайте спустимся туда.       Евлалия указала в сторону одну из смотровых площадок. Он лишь покорно кивнул.       — Как пожелаете.       Похоже, её и дальше смущали пусть и редко, но всё ещё проходящие мимо люди. Маленький каменный выступ с оградой же пустовал и был скрыт под небольшим деревом. Мефис, спускаясь по ступеням, вдруг понял, что совсем теряет способность видеть в этой проклятой кромешной тьме.       — Госпожа, я бы не просил, но, похоже, без Вашей помощи…       Он почти оступился, когда девушка подхватила его за руку.       — Простите, я совсем не подумала…! — она вдруг засуетилась, сжимая сильнее его под локоть. — Мы можем вернуться, если…       — Не стоит, — его голос же напротив был ровным, спокойным. — Мне самому интересно, какой вид открывается отсюда.       Да чёрт его знает какой вид открывается отсюда. Можно подумать, он видит.       Они подошли к уже кованому ограждению, и теперь от обрыва их мало что отделяло. Здесь уже Мефис и правда не видел ничего — ни берега, ни портовых построек, ни даже реки, хотя её лёгкий шум доносился до его ушей.       — Как хорошо здесь, — Евлалия же, похоже, видом вовсю наслаждалась. Глубоко вздохнув, подняла лицо к небу. — Жаль совсем звёзд не видно.       Безлунная ночь забрала с собой почти все очертания. Мефис позволил себе снять капюшон, и рубцовое лицо обдало прохладным ветром.       — Я думала наш Вашими словами весь прошедший день.       Вот оно.       Наконец, она заговорила. Что-то странное, ни на что непохожее внутри вдруг почему-то напряглось. Мефис не был тем, кто имел привычку волноваться по всяким пустякам, отчего разрастающееся в груди чувство казалось ещё более чужеродным.       — Они совсем не шли у меня из головы. Готовлю, стираю, убираю, а перед глазами Ваше лицо всё стоит и стоит.       — О, я Вам сочувствую.       — Нет-нет, прошу, не смейтесь, — Евлалия приподняла ладонь, заставляя его замолчать. — Я очень серьезно.       Она вдруг повернулась к нему, вновь заставляя мытаря прищуриться. Какое же сейчас у неё выражение лица?       — Вы… Правы.       Да.       — И ежели у меня есть выбор тосковать по ушедшему или строить будущее, то… Я бы хотела выбрать второе.       Её пальцы осторожно, трепетно обхватили его, спрятанные под тканью перчаток, и лицо вдруг оказалось чуть ближе прежнего. Так, что он смог уловить его черты, но только лишь уловить. Как будто для большего следующий шаг должен был сделать он.       И Мефис уже сделал бы. Но вдруг почему-то вздрогнул, словно от огня. Помыслил мгновение, глядя в мутные глаза-бездны.       — Госпожа…? Неужели…?       Да быть того не может.       — Только если Вы… это моё решение принимаете.       Голубые глаза напряглись ещё сильнее дабы вглядеться в бледное лицо. Не вышло. Нужно было податься вперёд, но он просто не мог, не ждал такого ответа!       — Госпожа Евлалия…       — Да?       Искалеченные пальцы, внезапно, будто двигаясь сами по себе, обхватили её, прекрасные. Безобразное лицо наклонилось, но лишь совсем чуть-чуть, едва заметно.       Это ведь можно использовать.       Можно… А нужно ли?       — У меня совсем ничего нет, — Мефис почему-то шептал. — Я нищ, страшен и…       И почему он вообще только говорил всё это? Он, который отказался от всего мирского…       Нежная ладонь коснулась уродливой щеки — словно удар молнией, а по венам вдруг пламя, пожар, но в нём так хотелось гореть! Как же странно.       — Но главное — душа.       Теперь, не сдержавшись, он всё же подался ближе.       Действительно, главное — душа.       Но теперь лицо, столь невозможно желанное, наконец-то обретало четкость. Обрамленные густыми ресницами оленьи глаза, почему-то блестящие в этой непроглядной темноте, широкие брови, крошечные родинки, застывшие на полуслове розовые губы.       Каждая деталь в нём была так желанна.       Он позволил себе поправить приспадающий с её головы платок. Грубая ткань перчатки прикоснулась к коже.       — Наконец-то могу Вас разглядеть.       В тоне звучала улыбка. Знал ли он прежде вообще, как отражается она в его голосе?       Евлалия улыбнулась в ответ, да столь невероятно обворожительно, что пламя, которое уже вовсю разгоралось внутри, будто бы вспыхнуло ещё сильнее.       Он так боялся огня. Но не этого.       И даже если это не тот ответ, который он ждал, он получил такой, какой неведомо для себя очень желал.       Их уста слились, мягкие губы коснулись его, изодранных, почти ничего не чувствующих, и весь мир вдруг исчез. Разом опустела голова, забылись даже свежие, въевшиеся в голову и обжигающие кожу воспоминания, размылись когда-то важные образы, идеи и планы. Исчезло всё.       И лишь она и вкус её манящих сладких губ, который он жадно хватал своими.       Горячее дыхание обожгло кожу, когда девушка вздрогнула и резко распахнула глаза. Мефис удержал девушку, когда её ноги вдруг подкосились.       — Что, что такое?! — и без того барабанящее в ушах сердце забилось ещё сильнее.       — Нет… Нет, ничего, просто… — но по розовой щеке скатилась слеза. Мефис настойчиво смотрел ей в лицо, чувствуя, как холодеет только что до этого пылавшее нутро.       — Что случилось?       — Я… Ох, мне… Кажется, просто показалось, — она спешно утерла своё лицо. — Наваждение… Не берите в голову.       — Не думал, что так быстро доведу Вас до слёз, — Мефис стянул перчатку и прошёлся большим пальцем по нежной коже. Подобие рта растянулось в странной улыбке, но впервые за столь долгое время по-настоящему искренней. — Мне страшно жаль.      — Вы невероятный шутник!       Тихий смех разливался по засыпающему городу и тонул в его сонном шёпоте.