Слуга

      Палаточный лагерь был достроен уже вскоре после той безлунной ночи, и большая часть нищих оборванцев наконец-то покинула дом вдовы. Евлалия, однако, на этом не остановилась, и вот теперь Мефис наблюдает, как по новеньким шатрам разносятся всякие мешки да коробки. Прожорливые бедняки с горящими глазами разбирают заготовки, одежды, разные предметы быта и благодарят, бесконечно благодарят свою благодетельницу. Той остаётся лишь вежливо отнекиваться, только вот, хотя Мефис и не видел издали, знал — она улыбается. Сам же нахмурился, вновь наспех перекинул одну коробку на другую, создавая видимость неустанной работы. И почему ей всё ещё есть дело до этих убогих?! Приютить на время и без того было большим делом, зачем же нынче всё это? Мытарь, к своему, как ни странно, сожалению, ответ знал. Всё эта чёртова доброта, будь она проклята.       Незаметно для себя он вдруг потерял девушку из виду. Развернулся, прищурившись. Задетая плечом коробка с грохотом приземлилась прямо ему на ногу. Зелёные яблоки покатились по земле.       — Проклятье!       — Осторожнее.       Рыжий плотный юноша принялся собирать разбежавшиеся по земле фрукты. Мефис на удивление узнал в нём одного из слуг. Смерил хмурым взором, всё ещё держась за ногу. Тот тоже поднял на него глаза.       — Сильно приложился?       — Нормально…       Мытарь развернулся на пятках и пошел в другую сторону, чувствуя прикованный к своей спине взгляд. Про себя отмахнувшись, с раздражением вернулся к до этого мучившим его мыслям.       Евлалия была из тех приторно милосердных созданий, которых хлебом не корми да дай протянуть руку помощи каждому блохастому бродяге на этой грешной земле. И это изрядно бесило. Во имя чего оно, спрашивается? Абсолютно всегда человеческая доброта выходила обладателю оной боком, уж кому как Мефису этого не знать. Очевидно, он будет не последним кто позарится на её наивное великодушие. И как ему прикажете с этим быть?       Мефис различил в толпе звонкий голос, обернулся и обнаружил её в компании всё тех же оборванцев. Ко всему прочему, эти отбросы рода человеческого частенько отнимали себе всё её внимание, но нет, это вовсе его не раздражало! Велика важность!       День близился к закату, когда всё продовольствие было распределено, а Евлалия в сопровождении слуг, среди которые теперь числился и Мефис, возвращалась домой. Они добирались пешком, поскольку девушка отказалась ехать в повозке в одиночестве, и теперь двигались по той самой широкой улицей, где совсем недавно шли лишь они вдвоем. Вспомнилась та черная ночь. Подкравшись сзади не слишком близко, мытарь проговорил, пряча улыбку:       — Не утомились, госпожа?       — Вовсе нет, — к слову, она всегда так отвечала. — К тому же, мне сегодня ещё предстоят дела.       — Наша госпожа совершенно не жалеет себя, — Мефис выразительно всплеснул руками и покачал головой, глядя на то, как принялись поддакивать остальные слуги.       — Дело Мефис говорит! — отозвалась тучная женщина, имя которой он, разумеется, не знал и знать не хотел.       — И то правда, — поддержал поджарый усатый мужик и тут же повернул голову к более молодым слугам, шедшим чуть позади. — Все слыхали?! Госпожа изволит отдыхать! Чтоб никого нынче близ покоев не было, иначе уши надеру!       Пухлая тетка разулыбалась кривыми зубами, а младшие послушно закивали. Мефис прекрасно знал, откуда взялись такие речи — каждый обитатель дома если и не был уверен, то точно догадывался о странной тайной связи своей госпожи. И каждый молчал, молчал из большого уважения, которым она весьма заслуженно пользовалась в этом доме. Не нашлось никого, кто бы осудил её, однако не каждому нравился сам Мефис. Новый слуга, которого по доброте душевной приютила добрая госпожа и который столь стремительно занял особое место в её сердце, доверия не вызывал, зато вызвал вопросы. Что ж, ему, в целом, было совершенно на это плевать.       — Ох, как порою они бывают несносны!       Покои девушки были просторны, но не столь роскошны как можно было бы себе представить. Предпочитая по-христиански простую утварь богатому убранству, госпожа едва ли позволяла слугам украшать эту комнату даже время от времени. Большинство из предметов роскоши (если их вообще можно было так назвать) были памятными, привезенными Петром из заграничных поездок. Какие-то вещи смастерил на досуге Алексей, и посему они были ей особенно дороги. Не то что бы Мефису и правда была интересна судьба неказистого деревянного кораблика или заморской цветастой шкатулки, просто Евлалия всегда говорила об этом столь увлечённо, что заставляла его интересоваться этой сущей ерундой снова и снова.       — О нет, Вы расстроены этим?       Они поднялись в покои, когда совсем стемнело. Для слуги-мужчины — неслыханная дерзость.       — Нет, что Вы, — Евлалия в спешке поискала свечу. Зажгла, и темное помещение озарило долей света. Оставила на своём дубовом столе, задвинула подальше. — Они же из чистых помыслов. И болтать лишнего не станут. Но каковы ведь хитрецы, только представьте!       Она рассмеялась так тепло и легко, что Мефис почти замер. Именно в такие моменты Евлалия больше нравилась ему: когда, покончив с работой, сбрасывала с себя обязанности благородной госпожи и просто щебетала о чём-нибудь с ним своим звонким голосом. Когда смеялась с его шуток или смущалась жарких слов. Когда забывалась в его руках. Очень нравилась, и это всё ещё было до одури странно и будто бы невозможно. Бред, наваждение. Но столь приятные.       Девушка подошла к окну и окинула взглядом совсем затихший задний двор. Мефис возник рядом.       — Я боюсь порой принести Вам бед.       На самом деле он не боялся. Просто хотел послушать, какой последует ответ из её уст.       — О, нет-нет, это невозможно, — девичьи пальцы удивительно настойчиво обхватили его, закованные в перчатки, а большие глаза глядели решительно. Обычно мёртвое сердце снова невольно всколыхнулось.       — Откуда в Вас такая уверенность?       Теперь ему правда было интересно. Девушка же в своём убеждении была более чем непреклонна.       — Во-первых, я уже сказала Вам, слуги не станут болтать.       Она загнула палец, затем чуть стушевалась. Поборов секундное смущение, вновь заулыбалась лучезарно.       — Во-вторых… Потому что Вы — моё счастье, Мефис, не наоборот.       О нет. Раз за разом он лезет в эту словесную дуэль и раз за разом терпит сокрушительное поражение.       — В таком случае мне даже страшно представить, как выглядит Ваше несчастье!       — Я бы не хотела этого знать!       Всё ещё посмеиваясь, она прижалась к его груди. Ей наверняка даже не приходило в голову, как каждое её столь нежное прикосновение пылает на его коже новым свежим ожогом.       — У Вас сердце колотится.       — Ох, слава Богу, я ещё жив.       Не благодаря ему правда, но, впрочем, какая разница, если сейчас в его руках она?       Свеча давно померкла, заставив покои утонуть во мраке. Лишь крохи холодного света просачивались сквозь тонкую тюль и играли на складках смятой постели. Меж изуродованных пальцев путались словно шёлк мягкие локоны, под боком ощущалось тёплое дыхание. Мефис сощурил глаза и прошёлся взором по нежному обнажённому телу. Тонкие изгибы подчёркивал струящийся сквозь шторы лунный свет. В великолепие этой девушки всё ещё было трудно поверить. Ещё труднее было поверить в то, что только что эта невероятная красота ласкала его столь безобразное тощее тело. Какое безумие.       — Удивительно, как бывает, — голос её прозвучал тихо, почти шёпотом. — Никогда не думала, что встречу такого как ты.       Мефис усмехнулся. Что-что, а это было и впрямь непросто.       — Да, такого как я ещё поискать.       Девушка шутливо ткнула его в бок локтем, а затем перевернулась, кутаясь в простынях.       — Мне кое-что интересно, — она посмотрела на него, словно заново изучая каждый шрам на лице. Но взгляд этот не казался пристальным, как-то всегда бывает с другими людьми, обычными. Он был до поразительной одури искренним и манящим, и прятаться от него желания не возникало. — Каковым было твоё лицо до того, как…       Она замолчала, но продолжать было и не нужно. Ей, очевидно, о трагедии напоминать не хотелось, но любопытство брало верх. Мефис помыслил.       — Ну, в одном я уверен, оно бы понравилось Вам больше, чем нынешнее.       — Я спрашиваю не потому! — Евлалия вдруг подорвалась, и даже в этом тьме было легко разглядеть отразившееся на её лице волнение. Шутку юмора она в этот раз не оценила. — Это чистой воды мой к тебе интерес!       — Я верю, — Мефис обратно прижал её к себе. Жест вышел настойчивым, потому что отпускать её даже малейше не хотелось вовсе. — Что ж, раз Вас так мучает неведение…       Перед полуслепыми глазами побежали образы. Мутное отражение в воде, голубой отблеск собственных очей на отполированном алтаре, брошенная на пол тень. Мефис всегда знал — он красив. И знал, что этим нужно пользоваться, чем и был занят ещё совсем недавно. Но то теперь было в прошлом. Ныне до конца времен бродить по свету ему с волдырём вместо милого личика. Впрочем, несмотря на то, что жуткий образ порой создавал немало хлопот на новой работе, Мефис уже почти смирился с ним. Лишь совсем недавно начал жалеть, что Евлалия никогда не увидит истлевший в божественном пламени прежний образ.       — У меня были великолепные светлые локоны и невероятно величественный профиль, — мытарь делал вид, что язвит, но на самом деле он был более чем уверен в своих словах.       Девушка нежно взяла его за руку. Мефис чуть помедлил, наслаждаясь, затем продолжил:       — И голубые, как видите, глаза, благо вида они своего не потеряли, но надолго ли? Совсем слабы стали.       Он улыбнулся: знал, что вышло криво, но в такой темноте это было неважно. Девушка всё ещё молчала.       — А госпожа часом не для портрета интересуется?       — А?       Она вздрогнула и резко отдёрнула ладонь, словно от огня. Мефис не понял.       — Что такое?       — А… Нет, нет…       Дрожащей рукой она утёрла лоб и глубоко выдохнула. Теперь понял.       — Ты уже спишь, госпожа.       — Нет-нет, я просто…       Не дав ей закончить, мужчина в странном порыве сгрёб её в охапку и прижал к себе. Обнажённое и прикрытое одними лишь простынями тело было горячим, таким горячим, что Мефису казалось, будто его вновь пожирает пламя. Но какое-то другое, такое ласковое, притягательное. Не обжигало, лишь согревало оставшуюся тлеть плоть.       — Спи, Евлалия.       Иссохшие уродливые губы коснулись нежной макушки. От распушившихся волос пахло лавандой — цветком редкой красоты. Хотелось навсегда вбить в память весь этот образ: шелк простыней, лёгкий аромат и девушку, нежную, прекрасную, но пылающую огнем в его сожженных руках.

***

      Утро началось неожиданно суетливо. Девушка то в спешке заплетала волосы, то лихорадочно металась в поисках платка. Мефис неспешно же натягивал тунику.       — Куда ты сегодня так спешишь?       Сиплый голос прозвучал как-то внезапно беспокойно.       — Совсем запамятовала! — она выправила кривые складки на одежде и потянулась к одной из пёстрых шкатулок на своём столе. — Накануне господин Ермолай возвратился с Востока. Ещё до того обещался по приезде зайти, мол, поведать Алексея, они ж Петром дружили по юности.       Девушка закатила глаза и, похоже, не найдя в себе желания надевать хоть что-либо примечательное, раздражённо захлопнула шкатулку, да так, что Мефис аж вздрогнул. Признаться, он не знал об этой её стороне.       — Хоть того и нет, думаешь, его это смутило? Как бы не так! — она скрестила руки на груди. — Нет ему никакого дела до Алексея, у него тут дела иной важности! Надеюсь батюшка с матушкой успеют прибыть до того, как он явится, иначе что за дело… Ох, что ж я стою то!       Евлалия уже было бросилась к двери, но вдруг перевела взгляд на замершего у постели Мефиса. Тот едва ли успевал следить за ходом её мыслей. Какой-то Ермолай… уж не тот ли что набивается в женихи его женщине? От этой мысли нутро как-то неприятно вздымалось, это чего ещё удумал этот упырь?       — Мефис, послушай, — тёплая ладонь, что легла ему на плечо, вырвала его из пучины нарастающего гнева. — Покинешь комнату немного погодя после меня, хорошо?       — Как всегда, госпожа.       — И ещё…       Взгляд её потемнел. Казалось, никогда эти глаза не были такими чёрными.       — Пожалуйста, не натвори дурного, — против строгого взора же были нежные руки, коснувшиеся щеки. — Это всё пустое, я справлюсь.       — Пустое? Евлалия, этот мужчина…       — Нет, послушай, — она коснулась пальцем огрубевших губ. — Что бы ни было, ни за что нынче не пойду замуж за нелюбимого. А люблю я тебя.       — Ха…       Она так легко бросалась словами, будто бы это было для неё ничем. Но каждый раз сердце его всё равно замирало, стоило лишь ей распахнуть уста. Ужасно, очередной раз его растоптали в этом словесном поединке.       Где-то там, на задворках разума, куда Мефис отодвигал все непрошенные мысли, он думал, что однажды пожалеет об этом очень и очень глубоко.       — Что ж… Мне со своей госпожой спорить не пристало.       Он улыбнулся ей не потому что был безмерно рад её просьбе, а потому что хотел увидеть её сияющую улыбку в ответ. Что и получил.       — Ты чудесен, — она коснулась губами его изодранной щеки и тут же поспешила упорхнуть, пока Мефис, ошпаренный поцелуем, приходил в себя. Моргнул, когда вновь услышал ее голос у двери. — И к обеду ступай к Анне, она поможет с перевязками. Не пропускай их, я знаю, что ты это делаешь!       — Не хочу, чтобы чужие руки касались моего тела, — хоть он и говорил насмешливо, это было правдой. Евлалия с усмешкой пригрозила ему кулаком и скрылась в дверях.       Солнце уже поднялось, когда Мефис, взяв в собой для вида пару полотенец якобы на смену, покинул покои госпожи. Настроение, признаться, после утренних новостей у него было совсем скверное. После того, как Евлалия удалилась с его глаз, всякая покорность забылась и уступила место праведному гневу. Это сегодня его женщину под всеобщее умиление будет окучивать какой-то вепрь?! А ему помалкивать ещё при этом?! Да вздор! Хмурый взгляд его упёрся в соседнюю стену. С чего бы вообще ему, ныне тёмному, пресмыкаться пред каким-то низменным человечешкой… Как там его? Ох, диавол!       — Если ты продолжишь стоять здесь, это будет становиться странным.       — Что?!       Из пучины липких мыслей его вырвал уже почему-то знакомый голос. Весьма крепкий юноша стоял близко (когда он вообще успел подобраться к нему?), и Мефис, задрав слегка голову, смог разглядеть его лицо. Рыжие космы, большие зелёные глаза и куча уродливых веснушек. Ну разумеется, один из слуг. Какое ему, собственно, дело?       — Какое тебе, собственно, дело?       Послышался тяжкий вздох. Парень поджал губы и потёр руками лоб.       — До тебя то никакого. А вот до репутации нашей госпожи — ещё как. Поэтому ступай на задний двор, скройся с глаз на сегодня.       Мефису казалось, будто он наступил в какую-то скользкую грязь. Да что возомнил о себе этот паршивец?!       — С чего это ты вдруг блюстишь за чужим целомудрием? — безобразное лицо криво оскалилось, но рыжий не моргнул и глазом. — Позарился на покои своей госпожи? Поздновато, знаешь.       — Позарился на них лишь ты, не представляю зачем, — теперь угрозой уже сверкнул его взгляд. — Но выбор госпожи я уважаю и тебя не трону. Только не создавай проблем. Спрячься, сегодня тебя никто не должен видеть.       — Да сам знаю! — вдруг хрипло бросил он и почему-то поспешил последовать его совету. Эхом по коридору разнеслись его быстрые шаги, а на спине всё ещё ощущался тяжёлый взгляд. Проклятье!       Этот отвратительный день близился к закату. Мефис его благополучно промотал, нарезая круги вокруг мастерской. Казалось, он уже успел изучить каждую прорезь между досками, каждый камень на выстланной к порогу тропинке. Теперь, когда скука наконец взяла верх, он просто расселся на ступеньке, бездумно глядя куда-то сквозь ветви густых деревьев. Почему он спрятался, словно мелкий жалкий смертный? Почему вообще послушал того конопатого?       А её почему послушал?       Всё где-то на тех же задворках мыслей у него был ответ на этот вопрос, но он настойчиво его отгонял.       Потому что не пристало тёмным силам потакать человеку.       — Мефис!       Сладкий дурманящий голос позвал его по имени, и разом вдруг схлынули все тяжкие думы. Мытарь махнул рукой показавшейся из-за деревьев мутной хрупкой фигуре.       — Как прошёл Ваш де…       Но не успел он произнести и слова, как Евлалия вдруг налетела на него вихрем, крепко обхватив своими тонкими ручонками. Тело вновь будто бы вспыхнуло, а сердце, казалось, замерло на мгновение и лишь после бешено заколотилось, отчего грудь сдавило словно от удара. Обычно спокойный Мефис всё никак не мог привыкнуть к этим волнующим чувствам, поэтому смог лишь с трудом промычать:       — Г-г-госпож-ж…       — Как же я тебе рада! — девичья хватка сегодня показалась необычайно сильной. — До чего ж тяжко сегодня мне было не видеть твоего лица!       Она отстранилась и торопливо присела рядом. Мефис, ошарашенный, успел лишь тихо выдохнуть, когда мягкие пальцы обхватили перчатки.       — Ты притаился из-за моих слов?       По сути, так и есть… Из уст вдруг вырвалось непрошенное:       — Подумал вдруг… Что мне так будет… Проще, — и Мефис вновь ловил себя на поразительной честности. — Не натворить дурного. Я ведь говорил, что не хочу принести бед.       Сказав это, он с ужасом понял, что и эти слова правдивы.       Неужели он всё же так пал перед лицом любви?       Внезапно вдруг захотелось сорваться и бежать, бежать куда угодно от этих кружащих голову чувств! Только как скрыться от беспокойства в собственном сердце? Как скрыться, если речь о ней?       Ах, как же будет жалеть он об этом… Как будет жалеть, но…       Но она столь прекрасна, что невозможно было отвести взгляд.       — Мне ужасно жаль, — чёрные глаза погрустнели. — Я бы не хотела, чтобы ты допускал такие помыслы.       Где-то в мельтешаших от неожиданного понимания мыслях он попытался оправдаться. Не перед ней, перед самим собой.       — Не беспокойся, то была чудесная идея того рыжего юнца, — Мефис почти язвил. — Как его…       — Ох, Александр, — Евлалия сразу поняла, о ком речь. — Он нагрубил тебе. Не серчай на него, он всё вину в себе носит большую…       — Вину?       Что-то слабо он сегодня был похож на виноватого.       — Не смог Петра уберечь в пути, — она нахмурилась, но как-то печально. — А тот перед смертью наказал ему меня беречь. Вот и бережёт. Излишне порой.       Его словно кольнуло острой иглой. Нашёлся, тоже, защитник. Но, впрочем, то позже.       — Пустое. Что было сегодня? — вот что важнее. — Не томи, расскажи.       В ответ последовал тяжкий вздох. Евлалия в раздумьях подняла глаза к небу и вдруг застыла, разглядывая ярко-розовую гладь.       — Ты погляди, как красиво! — она протянула руку ввысь, и лицо её окрасилось улыбкой. Мефис так и не посмотрел наверх. — Ох, нет, погоди, не так!       Девушка вскочила с места и, потянув его за собой, тут же улеглась на траву перед мастерской. Шёлковые волосы, до того скрытые под платком, теперь переплелись с зеленью, а мечтательные глаза устремились к небу. Мефис, пораженный, сопротивляться не имел ни сил, ни желания.       — Вот теперь смотри! — её палец ткнул в небо. Ему с трудом пришлось заставить оторвать глаза от неё и обратить их ввысь. И что только она нашла в этом столь поразительного? Уходившее за горизонт солнце в очередной раз разлило после себя розово-оранжевые краски, но ничего удивительного Мефис в этом не находил. Закат как закат.       — Прекрасно, правда? Ни одна кисть не передаст!       — Верно.       Но взгляд его уже глядел не в небо.       — Что до сегодняшнего… — её глаза всё ещё глядели вверх, но прежнего восторга в голосе больше не ощущалось. Мефис напрягся. — Батюшка с матушкой до прихода Ермолая таки успели. Всё причитали, чтоб показала себя хорошей хозяйкой. Знаешь, я не могу им перечить, но в этот раз было тошно.       — Батюшка? Ты говорила, он почил, — мытарь сам был удивлен тому, что запомнил это.       — Это родня Петра. Ты не подумай, славные люди. Приняли меня, всегда как с дочерью добры были. Помогают и по сей день после смерти его, хотя, знаешь, могли и бы и выгнать, Алексей ведь не по крови сын мне.       — И эти славные люди настаивают на твоём замужестве? — противоречие в её словах так и сквозило.       — Скорее прозрачно намекают, — Евлалия вновь протяжно вздохнула. — Пока. А дале не знаю как пойдет.       — А… Этот?       — Господин Ермолай то? Услужливый больно, подарки обещался вскоре выслать, ну, те что с Востока, то-то и нравится батюшке с матушкой. Уж не знаю, что он им там наобещал, но, видать, охота ему прибрать дело Петра, пока Алексей не дорос.       Она вдруг напряглась, кулаки её сжались так сильно, что даже почти затряслись, а лицо сделалось таким хмурым и суровым, но оттого нём читалась непоколебимая уверенность.       — Не позволю! Ни за что не подведу Алексея! И за нелюбимого не пойду!       Резко скрестила руки на груди, всё ещё хмурясь.       — Евлалия.       — М?       — Пойдем со мной.       Это какое-то безумие.       — Что?       Но ему больше нечего было ей предложить.       — Если ты уйдешь, они больше не смогут на тебя давить, — наконец, помимо оголтелых порывов в его голове проснулся здравый смысл. — И рано или поздно всё Алексею перейдет, он ведь не один, родня есть.       — Ах…       Она повернулась к нему, распахнутые в удивлении глаза казались ещё больше чем есть.       — Ты правда хочешь забрать меня?       Другие его предложения по разрешению этой беды она бы вряд ли оценила. Мефис вдруг страшно поразился тому, что вообще взял в расчет её мнение, но быстро вернулся к беседе.       — А что мне остаётся? Смотреть, как тебя отдают за эту жадную мразь?       — Мефис!       — Что? Я вполне серьёзен.       — Да я не… Ох, столь внезапно, — она закрыла руками глаза и тихо промычала. — Слишком мал Алексей, не могу его оставить сейчас.       Взгляд её вдруг возвратился к нему и внезапно наполнился какой-то мыслью.       — Давай подождем! Совсем немного, пару годков! И я с тобой, куда угодно с тобой!       — Правда?       Её бесконечное доверие к нему поражало. Кто доверял ему хоть однажды столь слепо?       — Ещё как! Я бы была спокойна за Алексея. Хочу увидеть, как подрастет, как возьмётся за дело… — во взгляде её засверкали мечтательные искры. — Тогда бы больше меня ничего не держало.       — Два года…       — Или чуть больше.       Или чуть больше сидеть отныне ему без сделок, пока другие мытари будут при деле, буду становиться выше, заметнее.       На ум вдруг пришло странное осознание. Вмиг вдруг вспомнилось то, зачем он вообще ранее оказался здесь.       А как же его идеи?       А как же чистая душа?       А как же Он?       И раз не душа Евлалии, то чья тогда, и как ему искать?       — А куда мы отправимся?       Звонкий голос зазвучал над ухом, а горящие глаза смотреть на него с таким энтузиазмом, какого он, кажется, и не видал никогда.       Пустое. У него на всё это есть вечность впереди.       — Не знаю… Но я бы хотел показать тебе мир.       Иначе работать у него просто не выйдет.       — Неужто?       — Да, — но вдруг очередное странное откровение снова потекло из его уст. — Может, он будет не столь прекрасен, может, в нём будет больше тёмного, чем ты себе думаешь, но…       — Он будет прекрасен, — ох, снова её обворожительная улыбка. — Ведь ты будешь рядом.       Мефис окончательно и бесповоротно ей проиграл.       Ту ночь они вновь провели вместе. И следующую. Впервые, казалось, не существует никаких бед, терзаний и замыслов, лишь прекрасная девушка и её бесконечная, невесть откуда взявшаяся к нему любовь. Шли дни, каждый — прекраснее прошлого, разве может быть жизнь столь счастливой?       Со временем голову всё же стали посещать тяжёлые думы. Всякий раз, поглаживая в ночи её мягкие волосы, он мыслил одно — почему? Потому что он был мил с нею? Потому что оценил по достоинству? Лил лестные речи о её трудах и искусстве? Но всё это ведь была ложь, обман чтобы выманить душу.       Была ли…?       Если лишь поначалу.       Что ожидает их? Во что всё выльется, и куда он вообще зовёт её? Мефису казалось, впервые он был в себе столь не уверен. Незнакомое ранее чувство разрывало привыкшее к контролю и власти сознание. Разрывало ещё и от странной досады.       Она была мила ко всем. К каждому обитателю этого дома, от неказистых служанок до сторожевой псины, и милость эта, как солнечный луч, могла коснуться любого, стоит лишь захотеть и выйти из тени. Мефис знал об этом, знал с самого начала, когда, облокотившись о её локоть, поплелся, хромая, в её дом, но как же сейчас это было невыносимо! И с каждым днём коробило всё больше.       И снова ночь, и снова она крепко дремлет на его плече, а Мефис всё глубже и глубже зарывается в своих мыслях. И если раньше он думал «почему?», то теперь мыслит «любовь ли это?», если столь добра она не к нему одному?       Может, ей просто его… Жаль?       Как и всех в этом злосчастном доме.       Проклятье!       Она ведь и не знает ни о чём. И видит лишь ту славную личину, что построил он для неё одной. Она ничего не знает ни о его судьбе, ни о истинных помыслах, и даже имя его — ложь.       Из искреннего в нём лишь бушующие ураганом чувства, которые он в лихорадочных метаниях всё не знает куда деть.       А она считает его просто нищим бедняком и наверняка лишь потому тянет руку.       Огрубевшие губы криво сжимаются, и лишь оставалась представлять, как смотрится в кромешной тьме эта гримаса. Верно, даже это лицо выглядит как один сплошной повод для жалости.       Тошно.       — Ох, у тебя рукав порвался!       Это был поздний вечер. Обычно в это время весь дом давно спал, но сегодня Евлалия в очередной раз припозднилась. Разумеется, причиной стало очередное благородное дело: с обеда и до позднего вечера она провела в сопровождении слуг всё в том же проклятом квартале бедняков, будь он неладен. Мефис попытался вновь отогнать эти мысли, но бесконечно возвращался к ним снова и снова. Сколько можно кормить этих наглых нахлебников?! Сколько ещё она будет жалеть их?!       И его?       — Мефис?       — А?!       Он вздрогнул, когда Евлалия аккуратно тронула его за плечо.       — Ты слышишь меня? — она вопросительно глядела ему в лицо. — Говорю, у тебя рукав порвался. Снимай тунику, зашью       — А… Да…       С трудом подавив в себе вспыхнувший внезапным пожаром гнев, он покорно стянул с себя одеяние. Евлалия тем временем вооружилась иглой и придвинула свечу ближе к себе под его нервный взгляд. Тонкие пальцы её быстро заплясали в танце с нитями, на ткани рисовался замысловатый узор, но вот какой Мефис так не разглядел: то ли подводило проклятое зрение, то ли он вовсе смотрел лишь ей в лицо.       В какой-то момент девушка смутилась:       — Если продолжишь так глядеть, точно уколюсь, и ты будешь виноват! — она говорила это с задорной и весьма заразительной улыбкой, Мефис же тем временем понял, что правильный ответ всё-таки второй.       — Не могу тобой налюбоваться, — это было правдой. — И готов взять на себя вину.       — Ах, какой ты негодник! Устроила бы тебе, да руки заняты!       Щёки её забавно заалели, любимое лицо сияло невиданным счастьем, но только на сердце мытаря уже было как-то нескладно, и как бы не гнал он эти тени сомнения прочь, больно вцепились они в разгоряченный, изъеденный новыми чувствами разум.

***

      Странное стремление бежать всё же ненадолго победило — следующим же утром Мефис зачем-то унёсся в город и слонялся там как неприкаянный то ли в поиске очередной лёгкой сделки, то ли чёрт знает ради чего. Побродил по закоулкам, позапугивал пьяниц и, не получив от этого никакого удовлетворения, всё же двинулся обратно в дом под конец дня. Для вечера здесь сегодня, однако, царила непривычная суета, какой он не видал со времён ночлежки: слуги-мужчины растаскивали по комнатам набитые сундуки, женщины же хлопотливо носились с дорогими заморскими тканями. Странная и непривычная атмосфера ничего хорошего явно не сулила.       — А это куда, госпожа?       — Ох… Несите на кухню, что ли, будь оно неладно!       Привычно звонкий, но явно раздраженный голос доносился откуда-то сверху, и Мефис поспешил на второй этаж.       Хозяйка дома как всегда казалась занятой, но в этот раз и заметно нервной. Уже знакомым движением теребила рукава и бродила из стороны в сторону, пока слуги продолжали сноваться по дому с вещами. Картина становилась всё более и более странной.       — Что я пропустил? — Мефис почти выскочил из-за её спины. Занятая делом девушка на этот раз его не заметила.       — Ох, напугал! — вздрогнула от испуга, затем чуть понизила голос. — Ты где был? С утра так внезапно исчез…       — Ходил к беднякам, проверял, всё ли складно, — ложь. Давно он ей не врал. — А тут что нынче?       — Да вот… — Евлалия раздражённо махнула рукой. — Погляди. Подарки с Востока. Хоть лавку открывай.       Она грозно насупилась, явно сдерживая порывы злости. Мефис как-то смутился на долю секунды, совсем он не знал, как успокаивать женщин. Надеясь, что поступает правильно, взял её за руку, перед тем глянув не смотрит ли кто любопытный.       — Дары ни к чему не обязывают, — он попытался поймать её взгляд. И жуть как ему не нравилось, когда этого не выходило.       — Как же! — ответ последовал грозный, но мягкая ладонь нежно сжала его в ответ. — И дураку ясно, что это всё значит.       Гнев её не унимался, и Мефис впервые видел, как может она ненавидеть. Это казалось столь странным — его добрая и нежная красавица может так злобно морщить нос и сжимать кулаки. Задумался: как будто это должно ему нравиться, но на самом деле вызывало лишь тревогу и злость.       — Пойдём, — не отпуская её руки, мытарь повел её туда, где им вдвоем всегда становилось легче — в покои.       — Но у меня ещё столько дел, не могу уйти сейчас, — и хоть и говорила это, всё равно безропотно шагала следом.       — Оставь, разберутся.       Как только дверь за ними хлопнула, девушка тут же обессиленно скатилась по стене на пол, и лишь сердитый взгляд её был направлен куда-то в угол.       — Только глянь, — Мефис проследил за грозным взором. — Наверняка ценой в годовое жалование какого-нибудь чиновника! А как не принять? Нет здесь совсем моей воли…       У дальней стены стоял всё ещё завёрнутый в ткани огромный трельяж. Мефис сощурился, но даже и без того было виднелась рука искусного мастера. Тонкая, дорогая работа. Достойная свадебного подарка.       — Завтра в гости обещалась матушка, — на лице девушки проступила странная улыбка. Отчаянная. — Могу только себе представить зачем.       Мефис ещё некоторое время стоял над нею, глядя на крошечный силуэт. Кажется, будто она совсем убита горем, но нет, эта маленькая юная госпожа вовсе не собиралась сдаваться. Лишь позволила себе короткую минуту отчаяния, после которой вновь встанет, вновь улыбнется ласковой словно солнце улыбкой. Мефис присел напротив, так, что лица их были близко-близко. Почти дрожащая до того от безысходности Евлалия подняла на него свои большие глаза. Сама потянулась к нему за поцелуем. Ласковые губы почти коснулась его истерзанных, когда девушка, зацепившись случайно рукой за цепочку на его шее, вдруг разом потеряла все силы и обмякла в его руках. Мефис, ошарашенный, успел лишь её поймать. Проклятая цепь впилась в тонкую рубцовую кожу.       — Евлалия! — Мефис похлопал её по щеке почему-то задрожавшими руками, но глаза её так и оставались закрытыми. Ох, что же это? Аккуратно затряс худые плечи, да только ничего не происходило! Нет-нет, это безумие! Он было поднял её на руки, но злосчастная цепь продолжала сдавливать его шею. Чертыхаясь, Мефис торопливо стянул её, вдруг заметив, как крепко сжимают старый медальон её руки. Перенес госпожу на кровать. Прижался, послушав сердце — жива! Только словно… Крепко спит. Край кровати чуть скрипнул под его весом, а настойчивый взгляд всё ещё сверлил спящую девушку. Может, сморила усталость и бескрайние беспокойства?       Кто-то постучал в дверь. Мефис позволил себе объясниться с навязчивой служанкой и отправил двор отдыхать, затем вновь вернулся к постели и стал думать. Евлалия и правда казалась всего лишь мирно спящей, но голову посетила вдруг тихая, но звенящая мысль.       Она однажды умрет.       И больше не встретиться им на этой земле.       Нет-нет-нет, что вздор! Мефис сам не заметил, как взял её руку, крепко сжимающую медальон, в свою. Он этого не допустит! Всё верно, у него ведь есть сила, способная заставить жить вечно, всего-то нужно заключить сделку! А душу её он спрячет, никому не отдаст!       Внезапная паника схлынула всё той же волной, что и наступила.       — Нет… Нет, не нужно… Не трожь… — внезапно губы её вдруг зашептали, заставив вздрогнуть, а по бледным щекам потекли слезы.       Мефис присмотрелся. Нет, всё ещё спит. Прилёг рядом, утирая с нежной кожи набежавшую влагу.       — Я с тобой, — неожиданно слетело с его уст. Когда он только стал таким сентиментальным? Какая глупость. Но лишь одного взгляда на её круглое милое лицо хватило, чтобы забыть о том, насколько это может быть глупо.       — Пожалуйста…       — Всё хорошо.       В ту ночь он уснул лишь под утро.       Проснулся резко, вздрогнув словно от пламени — кожи коснулась горячая ладонь. Перед глазами любимое лицо. Наконец наступило облегчение.       — Прости, разбудила тебя.       Улыбка девушки была тёплой, но в ней ощущалась непривычная для неё грусть. Мефис моргнул, настойчиво отгоняя сон.       — Ты вчера уснула столь внезапно, — он говорил будто сам себе, пытаясь уложить в голове события прошедшего дня.       — Ты испугался? Прости, — пальцы всё ещё поглаживает уродливые шрамы. — Должно быть, я слишком утомилась.       — Ты говорила… Много. И плакала. Что-то снилось? — признаться, ему не давало это покоя.       — Ах, говорила? — она будто смутилась, и лицо вдруг её сделалось задумчивым. — Что же?       — Просила о чем-то, словно боясь. Что снилось тебе, госпожа?       Евлалия побродила по комнате взглядом в раздумьях. Затем тот же взгляд бросила на него. Он был таким глубоким, что Мефису казалось, будто она расскажет сейчас что-то сокровенное.       — Ах, всякие… Безумства, — но девушка лишь отмахнулась. — Наваждения. Нужно будет сходить в церковь.       От одной мысли об этом Мефиса словно прошибло молнией.       — Вот уж столь необходимо?       — Лишним не будет.       Оба смолчали.       — К твоему сведению, я ничего не боюсь, — вдруг разрезал тишину Мефис. Хриплый голос прозвучал серьёзно, и он поспешил отшутиться. — Но я был бы тебе благодарен, если ты больше не будешь внезапно впадать в забытье.       — Ох, знаешь, я постараюсь! — Евлалия, смеясь, потянула его за изодранную щёку, ничуть не страшась безобразного лика. — Это ведь так просто!       В заливистом смехе сквозила насмешка. Добрая, но явно бросающая вызов мытарю. Тот не мог не ответить, сжал мягко круглое лицо да засмеялся уж сам.       — Фто?       — Ты на рыбку похожа.       Вновь забылись прочие тяжкие думы. Осталась лишь она и этот рассвет.       Но, как бы не хотелось растянуть столь сладостное мгновение подольше, подняться всё-таки пришлось. Как всегда, занятая госпожа готовилась ко встрече с очередной гостьей, но уже без прежней печали. Мефис был удивительно рад тому, что приложил к этому руку.       — К слову, — убирая постель, она подняла с простыней медальон, что сжимала столь крепко всю ночь. — Всегда было интересно, откуда у тебя такая искусная работа.       Пришлось врать.       — Подарок прихожанина, — но то было во благо. — Вещица из прошлой жизни, только и всего.       Девушка принялась заглядывать витиеватые узоры. Те, хоть и были истерзаны огнём, свой статный вид ещё сохранили. Мефис помыслил.       — Дарю его тебе.       — Что?       Евлалия поняла на него распахнутые глаза.       — Что? — он ткнул пальцем в трельяж, что так и стоял в углу укутанный в ткани. — Не хочу уступать этому-       — Спасибо! — девушка, столь неожиданно приблизившись, крепко обняла. Мефис пошатнулся, вновь чувствуя, как тепло её пламени окутывает его. — Я буду его носить!       Она отстранилась так же резко и кинулась к зеркалу, что ожидало своего часа, сдернула наконец тяжелую ткань. На гладкой поверхности створок засверкали вереницей отражения прекрасной девушки, но та любовалась лишь медальоном, уже успевшим украсить её шею. Мефис же любовался ею.       — Увесистый, — она вновь покрутила его в руках. — Не смогу носить долго.       — Оставь для особых случаев, — мытарь позволил себе коснуться её шеи, расстегнул цепочку. — Я не обижусь.       — Будь по-твоему, — но, вопреки своим словам, она так и не выпустила его из рук. Сунула в карман одежд. — Всё равно хочу носить с собой.       Их глаза снова встретились. Мефис бы вечно мог тонуть в их тьме, вот только вечность эту вновь отнимали у него её простые житейские делишки. Евлалия вновь обожгла его поцелуем, перед тем как покинуть комнату, а он, глядя на дверь, всё мыслил о том, что однажды заберёт её из этого дома.       И больше не будет ни несчастных бедняков, ни бедных слуг, ни всяких непрошеных женихов.       Лишь они друг у друга.       Но в зеркале застыл лишь его одинокий лик.       Мефис снова покинул покои через время, на этот раз прихватив на смену простыни. Лёгкий лавандовый запах всё ещё исходил от них и кружил голову. Он спустился по дальней лестнице, что была смежной со стенами залы. Именно там, у выхода, до его ушей донеслась беседа. Мытарь притаился за углом.       — До чего же очаровательные дары! — щебетала женщина весьма преклонных лет. Голос её был низким, приторно тягучим. — Только погляди какие платья! Сама императрица таких поди не носит!       — Что Вы, матушка… — знакомый голос, что всегда звенел звонко, ныне вновь звучал приглушённо. — Уж не краше императорских...      — Ох, не то важно, — Мефис позволил себе чуть податься из-за угла. Тучная мутная фигура приблизилась к столь любимой, жаль, что столь же мутной. — Видный жених ведь какой! Завтра, кстати, обещался вновь зайти, ты уж прими его тут без нас как следует…       — Матушка...       — Знаю… И я тоскую по младшему сыну.       Послышался тяжкий вздох. Затем вновь тот же скрипучий голос продолжил:       — Я помню, взял то он тебя крохотулькой. Мы так поразились тогда, где ж видано, Петруша, ты ведь праведный человек, зачем тебе дитя! Но он так тебя и не тронул, знаю, знаю. Думали, как подрастешь, тогда вот то свои дети и пойдут. Честивым ведь был Петруша, ох, и что ж так рано Господь его к себе забрал…       Старуха, похоже, перекрестилась, затем снова помедлила, прогоняя хрипоту.       — А ты всё траур по нему носишь. Любила его, знаю, но, девочка, — казалось, будто она плачет. Мефис брезгливо поморщился. — Он не хотел бы тебе такой судьбы.       Евлалия всё молчала, а женщина никак не хотела униматься.       — Пойми, птичка моя гласная, мы добра тебе желаем. Ермолай жених хороший, друг наш, и нравишься ты ему больно, не обидит! И Алексея он любит!       Наконец, она не выдержала.       — Что ж тогда ни разу не справился он о нём, когда был здесь давеча? — в словах скользили иглы. — Не припомню того.       Женщина вдруг замялась.       — Так… Залюбовался, видать, вот и стушевался. Ты за Алексея переживаешь? Он и его не обидит!       — А ежели?       — А кто ж позволит? У него дед с бабкой и дядька родной — не последние люди!       Мефис, всё ещё глядевший из-за угла на старуху, с ухмылкой помыслил: «А надолго ли?». Евлалия, похоже, думала о том же.       — Нехорошо, родная, так молода, да не при муже…       — Был у меня муж. Почил, — она отчеканила почти злобно. — Простите, матушка, но я не могу дать Вам того ответа, какого Вы от меня желаете.       Она тяжело охнула и всплеснула руками, когда Евлалия, учтиво поклонившись, развернулись и собралась было уйти.       — Ну не всю же жизнь ходить вдовой неприкаянной! Авось с нами что? — суетливо лепетала она ей в спину. — Как быть тебе, милая? Муж — защита, опора! Подумай!       Девушка помедлила лишь с минуту. Сильнее завернулись в свои синие одежды.       — Подумала. Простите, матушка.       И скрылась в стенах под жалобные причитания. Мефис, игнорируя докучливую старуху, поспешил за ней.       Девушка стояла у парадного входа, явно переводя дыхание. Мефис тронул её за плечо, не хотел пугать в этот раз.       — Сходишь со мной в церковь? Сейчас, — она потянула его за рукав. Глаза её были большими, полными всяких сожалений. Мефис вздрогнул.       — Я-я?       — Прошу.       Они миновали широкую улицу и уже давно медленно шагали вдоль набережной. Кажется, будто такая долгая тишина наступала меж ними лишь во сне. Сейчас же Евлалия молча плелась, глядя себе под ноги, Мефис же не знал куда себя в этом молчании деть. Суетливо мельтешил глазами, ища хоть один мутный образ, за который можно было бы зацепиться за беседой. Не нашёл.       — У тебя есть родня, Мефис?       Она вдруг обхватила его под локоть. Мытарь оторопел от вопроса так, что даже почти споткнулся. Устояв на ногах, метнул в неё растерянный взгляд.       Прежде они почти не говорили о его прошлом. Казалось, ей хватило и той легенды, придуманной им наспех ещё при знакомстве (в ней было и много правды, к слову!). Пришлось поразмыслить, но в голове гудел громко вновь весьма честный ответ:       — Была. Отец, — последнее слово он произнес с почти неприкрытой брезгливостью. — Редкой породы чудовище.       Евлалия вздрогнула то ли от его последних слов, то ли от порыва ветра. Подняла на него удивлённые глаза, но смолчала. Мефис понял — придется продолжать.       — Большой человек, больших высот был, — рот его всё хотел бы скривиться, но мытарь почему-то держался, сам не знал почему. — Да знаешь ведь как больно падать.       Евлалия застыла в раздумьях, едва тоже не споткнувшись о подол своих одежд. Мефис придержал.       — Осторожнее.       — Мне очень жаль.       Взгляд её почему-то упал на его руки. Туда, где под перчатками от скользких воспоминаний заныли первые шрамы.       Интересно, почему?       До церкви они дошли молча.       — С тобой не пойду, подожду здесь.       Они стояли перед величественным творением рук человеческих, Божьим домом, да вот только Мефиса вся красота уже ни сколь не цепляла.       — Всё ли будет в порядке? — девушка, казалось, жутко волновалась по какой-то одной ей ясной причине.       — Почему не должно? Смелее, — закованные в ткань пальцы незаметно пригладили нежные ладони. Евлалия, бросив на него последний, какой-то усталый взгляд, вошла за ворота. Мефис остался ждать.       Атмосфера подле храмов ничуть не изменилась, и меняться вряд ли планировала. Несло ладаном, от которого теперь воплотило, доносился колокольный звон. На входе сновали несчастные бедняки, исходившиеся в жалобных завываниях. Эта тошнотворная атмосфера следовала за Мефисом с детства, и, что ж, никак он до сих пор не мог от неё отделаться.       Дело шло к закату, когда девушка наконец показалась из-за больших ворот. Разумеется, никак не обошлось без того чтобы подать жалким попрошайкам на кусок хлеба. Мефис поморщился. И, когда Евлалия уже была рядом с ним, скрыть своего призрения уже не смог:       — Зачем подаёшь им? — сдавленная ярость бурлила в нём словно кипящее масло. — Видишь же, лгут и не краснеют подле храма Божьего!       Но на столь яркий взрыв последовал лишь взгляд помутневших отчего-то глаз, и тот вдруг стих, уступая место волне хлынувшего беспокойства.       — Тебе плохо? — Мефис придержал её за плечи. — Проклятый ладан!       — Пустое, Мефис… — девушка лишь еле слышно отмахнулась. — Пойдем домой. Мне нужно… Подумать.       И, не спеша, они двинулись уже знакомой дорогой.       Ночь была странной, холодной, но притом за окном было тепло, даже душно. По приходе в давно знакомый двор госпожа изъявила твердое желание поработать над портретом и обещалась вернуться лишь к утру. Мефис зашёл в большую спальню в одиночестве — то было для него впервые. Поначалу растерялся: Евлалия всегда с приходом зажигала свечи, но от мысли делать это самому его передёрнуло. Сел на кровать. Где-то в потёмках еле виднелось его собственное отражение, застывшее в зеркальной глади. Но перед глазами лишь её образ, вновь подающий беднякам, и это почему-то сейчас не злило, а вгоняло в ужасную тоску. Мефис поднял голову. Страшное, изуродованное ожогами косое лицо смотрело на него горящими глазами из угла, в этой тьме будто и не его вовсе.       Каким-то странным порывом он вдруг забрался подальше на кровать, сгрёб все простыни в дрожащие руки и весь сжался, словно ребенок, прячущихся от жуткого монстра. Только монстром этим он сам и был. Сидел в углу и всё ещё как будто выглядывал своим холодным взглядом его сгорбленную фигуру.       Ждал чего-то, только вот чего?       И лишь простыни, пусть стиранные, всё ещё отдающие едва уловимым запахом лаванды, могли успокоить его.

***

      Проснулся Мефис на удивление поздно — яркое солнце било прямо в полуслепые глаза. Поднялся, тело казалось страшно тяжёлым, но волновало не это. Постель была пустой и почти холодной, лишь его тепло грело ночью эти простыни. Мытарь сонно поморщился, затем торопливо заерзал, уже одеваясь. Неужто Евлалия всё ещё корпит на картиной? Иль вовсе заснула прямо там, в мастерской? Нужно скорее узнать.       Но голос её послышался откуда-то из большой залы. Мефис, вспоминая вчерашний опыт, вновь спрятался за углом.       — На востоке чаепитие — целый ритуал, а порой и большая церемония… — гундел чей-то занудный тон.       Мытарь слегка показался из-за угла. Чопорный мужик вальяжно восседал на резном кресле прямо напротив поникшей Евлалии, совершенно не замечая её смятения, и важно попивал чай, пока вокруг него суетились слуги. И неизвестно сколько уже длится всё это мероприятие, но, честно говоря, вызывало оно один лишь гнев. Мефис помыслил, пока усатый продолжал нести свою чушь.       — У них, знаете, очень тонкий вкус, и проявляется он во всем, даже в таком деле, как заваривание чая…       Повеситься можно было от тоски его речей.       — Обычно это происходит так: чайные листья…       Ну всё, хватит.       — Госпожа, беда! Беда!       Он вдруг выскочил из-за угла, театрально распахнув глаза и лихорадочно махая руками, словно в приступе. Мог только представить, какую это наводит жуть.       — Господи Иисусе!       Мужик встрепенулся на кресле и охнул, глядя на безобразно кривое лицо и метнул ошарашенный взгляд на хозяйку дома. Её же лицо было ещё более напуганным. Мефис торопливо бросился к её ногам и громко залепетал.       — Там Анна…! Наша Анна вдруг схватилась за грудки и упала! — он напыженно и тяжело дышал.       — Погоди! Как смеешь ты…       — Что, Анна?! — девушка тут же вскочила без задней мысли. Поняв, что оставляет гостя совсем одного, беспокойно оглянулась. — Простите, господин Ермолай, но вынуждена закончить сегодня нашу встречу.       — Что Вы, это ведь лишь служанка…       — Нижайше прошу прощения, — но та отмахнулась уже почти раздражённо, теперь обращаясь к слугам. — Сопроводите господина к выходу. Мефис, показывай где она.       — Да, поспешим!       И он понёсся в сторону заднего двора, заставляя девушку подбирать подол платья в спешке.       Они отдышались лишь у самой мастерской. Мефис сипло посмеивался себе в рукав.       — Так… Понимаю… — Евлалия утёрла пот со лба, всё ещё с трудом переводя дыхание. — С Анной всё хорошо?       — Ты видела его рожу? — его изодранные скулы некрасиво сдавило от смеха. — Умора, не могу! Ну каков олух то!       — Мефис! — она сдержанно заулыбалась, ткнув его в бок локтем. — Ты что, обезумел?       Но в голосе её упрека не звучало, лишь еле как сдерживаемая усмешка. Это заставило его распалиться пуще.       — Не… Могу! Ха-ха-ха! Нет, правда, ты видела? — он согнулся пополам, и без того красное лицо покраснело ещё сильнее. — И долго ты его терпела? «Господи Иисусе!» Ха-ха-ха!       Мефис спародировал его искривившееся в ужасе лицо, вновь заставив девушку прыснуть смехом. Держась за живот, она утёрла набежавшие слёзы.       — Мне… Мне должно быть стыдно, — еле проговорила она, смеясь. — Но это было столь… Потешно, что… Впрочем, ладно…       Они оба прислонились к деревянной стене и протяжно выдохнули, всё ещё посмеиваясь. Мефис бросил на неё взгляд. Расплывшееся в улыбке и покрытое румянцем лицо в солнечных лучах казалось сейчас до сумасшествия красивым. Тощие руки, двигаясь словно сами по себе, резко притянули её за талию, сжимая тонкий стан в складках ткани. На языке завертелись непрошенные, слишком откровенные речи.       — Я… — и он почти произнёс их, глядя в большие глаза-бездны, что ждали этого столь трепетно и, похоже, давно. Но те замерли на распахнутых губах. Очередным резким порывом он впился ими в её уста, так требовательно и дерзко, как, кажется, не делал этого никогда.       — Больно шальной настрой у тебя сегодня, — Евлалия бросила на него лукавый взгляд, стоило жаркому поцелую разорваться. Грудь его почему-то вздымалась от помеси бушующих чувств.       — Похоже, ты права, я обезумел, — теперь он шептал, сильнее сжимая девушку в своих руках. — Погляди, что ты творишь со мной.       Ещё один жаркий, пылающий поцелуй, словно огнём по самому сердцу.       Неизвестно какими усилиями Мефису удалось разомкнуть руки. Ни он, ни она не были этому рады, но оба понимали — задерживаться больше не стоит.       — Что ж… — девушка глубоко вздохнула, пряча довольную улыбку. — Ермолай наверняка ушёл, но у меня ещё много дел.       — Как всегда, госпожа, — он сделал вид, что поправил платок лишь для того, чтобы коснуться вновь перед тем, как она снова упорхнёт от него хлопотать. Отпустил смело, в этот раз без всяких мучительных дум.       Сегодня и у него были кое-какие дела.       Старая погань проживала на другом конце города, куда добралась только ближе к вечеру. Мефис уже встречал его у входа. Душные одежды вновь стиснули тело, зато примечательного лица было не видать. Ему то ни к чему.       Карета подъехала к задним воротам — тихое место близ холмов, откуда открывался вид на городские улочки. Мужик из неё вывалился почти кубарем, от прошлой чопорности не осталось и следа. Мефис уже поджидал. Встретил почти вплотную.       — Что? — угрюмо бросил усатый, морщась при виде незнакомца. — Я не подаю бедным.      — Чудесно. Я тоже.       В ту ночь по городу разнеслась страшная весть — уважаемый купец господин Ермолай жестоко убит вместе с извозчиком и своими слугами, истерзан диким зверем.       До дома Евлалии же новость дошла лишь к обеду следующего дня.       — Какое несчастье! — лепетала та самая злополучная Анна, натирая новый хрусталь, пока её госпожа задумчиво глядела в стену. По кухне разнеслись протяжные вздохи остальных слуг.       Мефис оглянулся. Очевидно, о гибели сего товарища на самом деле никто из присутствующих не жалел, но выразить формальную скорбь было положено. Лишь притихшая хозяйка дома с восковым лицом казалась по-настоящему обескураженной. Мефис никак не мог понять почему.       Тем же вечером в постели скорбь так и не сошла с её лица. Уже измучившийся одним и тем же вопросом мытарь всё-таки не сдержался:       — Ты что, жалеешь о нём? — слова его звучали брезгливо, словно он говорил и не о человеке вовсе. Впрочем, так и было — человеком, как он считал, вообще мало кого можно назвать.       — Такая страшная внезапная смерть… — губы её шептали, лицо — всё ещё непроницаемая маска. — Как же так?       — Полно тебе, госпожа. Твоих дум это не стоит.       Мефис привычным жестом обхватил её за руку. Евлалия вздрогнула и резко повернула к нему голову. Распахнутые в ужасе глаза глядели так, будто она увидала перед собой зверя.       Может, того жуткого монстра из зеркала?       — Мефис, ты… Что-то знаешь?       Вопрос казался совершенно неуместным.       — С чего бы? — лицо его сделалось насколько возможно удивлённым. — Считаешь, я-       — Нет-нет, глупость какая! — девушка вздрогнула, резко замотав головой. — Просто… Глупость, правда, забудь.       Она плавно выдохнула, и только теперь, продвинувшись ближе, Мефис услышал, как бешено бьётся её сердце. Притянул к себе по привычке, скрутив в объятиях.       — Ты просто устала, — оставшейся кожей ощущалось её напряжение. — Засыпай.       Но сердце её так и барабанило в груди как обезумевшее.

***

      После того в доме то и дело порой висла странная суета и молчание. Мефис никак не мог сообразить с чем связана всеобщая траурная атмосфера, если в сущности никого поистине не волновала смерть того старого кабана. Понял потом: каждый слуга в доме просто подхватил настроение своей хозяйки. Та, хоть и старалась не подавать виду, ходила мрачнее тучи, уж кому как не мытарю было заметно. И это стало ещё больше вопросом. Вот что ей не так? Проблема ведь решена, имеет значение как?       Ах, всё чёртова доброта, как же он мог забыть.       Распространяется даже на такого наглого хряка, подумать только.       Где-то здесь уже начинал злиться и сам Мефис.       Не раз наведывались внезапно свёкры, почти каждый раз — в слезах и причитаниях о судьбе бедного Ермолая и не менее бедной Евлалии.       — Жаль, жаль безумно мальчика, — всё плакалась крупная старуха на плече у мужа. — И хорошо, что не успела ты за него, девочка, дважды вдова — совсем нехорошо.       Евлалия на её бесконечный лепет лишь сухо кивала.       Она начала всё больше пропадать в мастерской. Порой не приходила ночами, бросая Мефиса один на один с холодной постелью и монстром, что прятался в зеркале. И смотрела теперь исподлобья, затравленно, со страхом.       Словно откуда-то что-то знала.       Наполненный всякого рода чувствами разум совершенно отказывался принимать в ней эту перемену! Мефис мог лишь бесконечно злиться, злиться на всё в этом мире: на глупого старика, позарившегося на чужую женщину, на дурную молву таких же дурных служанок. На Евлалию, что, кажется, как будто глумилась над его сердцем!       Но ведь она не могла.       Не могла ведь? В один из таких теперь бесконечно тянущихся дней девушка поймала его у парадного входа. Что Мефис там делал он забыл тут же, когда Евлалия появилась перед его глазами.       — Я вновь собираюсь в церковь, — голос отстранённый и кажется едва знакомым. Как тошно. — Пойдёшь со мной?       Ох, серьёзно, снова? Да чёрт возьми.       — Если ты приглашаешь, — его ответ был таким же сухим.       Они вместе двинулись в путь, но в этот раз словно чужие. Плелись медленно по широкой улице.       — Мефис.       Сердце дрогнуло, когда познавала по имени. И даже после оно тянется к ней, отвечает взаимностью. Он повернул к ней голову.       — Я так много думала последние дни… — но Евлалия его взгляда настойчиво избегала. Бродила им по проезжающим мимо повозкам. — О тебе.       Когда же она прекратит играть с его чувствами! Как хотелось взглянуть в её чёрные-чёрные глаза, почему же она из прячет?! Скрипели зубы, в ушах барабанила кровь, но Мефис настойчиво молчал.       — Я узнала-       — Мама! Мама!       Совсем рядом, почти над ухом зазвенел детский плач. Материнское сердце вздрогнуло, губы замкнулись на полуслове. Девушка суетливо завертела головой, когда зацепилась взглядом за мчащегося под повозку ребенка.       Дальше всё произошло мгновенно. Мефис запомнил всё какими-то мутными обрывками: ржание лошади, истеричные крики девок. Стук копыт, хруст костей. И его женщина, почему-то лежащая на земле и укрывающая чужого ребенка.       Кровь на брусчатке. Её.       — Александр помчался за лекарем, но…       Сухая старушка, имени которой Мефис не помнил, пожевала губы и сморгнула непрошенные слёзы.       — Серьезные переломы… Левая рука совсем плоха, кости раздроблены, крови много потеряла. Спина и шея…       Она аккуратно прикрыла девушку простыней. Та тихо простонала синими губами. По покоям донеслись отчаянные всхлипы — здесь собрался весь дом. Молчал из всех лишь Мефис. Застыл камнем.       — Нужно звать священника, до утра… Госпожа не доживёт.       Кто-то несдержанно и истошно зарыдал, но старая женщина резко бросила:       — Чего орёшь? Помочь хочешь? Несите ещё тряпок. И идите все отсюда! Дайте воздуха! Ох, Господи, Иисусе Христе…       Нечего произносить это проклятое имя. Всё равно не поможет.       Толпа слуг почти в полной, уже траурной тишине двинулась к выходу. Из неё донесся лишь один дрожащий голос.       — Я-я побегу за священником!       Дверь закрылась. Лишь один Мефис всё ещё стоял у её кровати. Старуха-лекарка злобно зыркнула на него тяжёлым взглядом.       — А ты чего встал здесь?       — Я священник. Я помогу.       — Уже помог, упаси Господь, — но под натиском голубых безумных глаз всё же нехотя сдалась. Поднялась. — Не сделай хуже.       И, проходя мимо его тощей фигуры, лишь одними губами криво прошептала:       — Нечистый.       Дверь закрылась вновь. Мефис упал к постели, глядя на всё бледнеющую девушку. В глазах рябили какие-то урывки случившегося, но то было пустое. Он напряг глаза, мутнеющий взгляд вновь замер на круглом лице и синих, таких синих губах. Не должны быть они такими синими…       Глупая, неразумная! Во имя чего?! Чужого дитя?! Проклятая, проклятая доброта, отбирает всё, к чему тянется! Мытарь не заметил, как сжал простыни в кулак. Висевшая бог знает на каких силах челюсть сильно сомкнулась, глаза заволокла пелена, но он продолжал прожигать её взглядом.       Лишь бы очнулась. Того будет достаточно.       Сменили тряпки. Мефис смотрел и не верил, что то её кровь. Бродил из угла в угол торопливо, надеясь, что успеет до прибытия кого бы то, чёрт возьми, ни было. Простынь зашуршала.       — Мефис…       До его ушей донесся слабый хриплый голос, какой он надеялся никогда не услышать от неё. Он подорвался к постели, ошпаренный, взял её осторожно за правую руку, почти не изломанную.       — Евлалия! Глупая, неразумная, что ты натворила?! Он тебе кто был?! — с иссохших губ сорвались слова отчаяния, но времени на причитания у него совсем не было. — Ты слышишь?! Послушай, что я скажу тебе, это-       — Нет… Слушай ты… — набрав тяжким вдохом в грудь воздух, собиралась бы что-то сказать, но Мефис настойчиво перебил её.       — Я могу тебя спасти, слышишь? Я могу! Но сам многого не сделаю, потому сейчас надо подписать одну бумагу. Всего-то! Ты сейчас должна мне верить, — теперь наконец его голос зазвучал твердо. — Нужно сделать…       Да проклятье, как же объяснить!       — Мефис, нет…       — Нет, ты ничего не знаешь, послушай! Всего лишь условность, маленькая бумага, капля крови, и я тебя спасу! Больше ничего, слышишь!       — Как же… Ты не понимаешь… — слабый голос всё лепетал, пока мытарь полез к столу за уже готовым контрактом.       — Я грамотно написал, я умею! Я тот ещё бюрократ! — послышался нервный смех, пергамент дрожал в руках. — Тебе останется лишь подписать, хорошо?       — Это… Тёмные силы.       Он замер, глядя на девушку. Трясущиеся руки вдруг окаменели под тяжёлым взглядом её мутнеющих глаз.       — И тебе, Мефис… С ними нельзя, — на бледном лице сверкнули слезы. Мытарь с трудом вышел из оцепенения.       — Да какая сейчас разница?! — он сам не заметил, как сиплый голос перешёл на крик. — Ты будешь жить! Жить!       — Ценой души?       — Не нужна мне твоя душа!       Выкрикнул он и тяжко задышал. Вскочил как от удара от своего же крика. Теперь звенящую тишину нарушал лишь бешеных стук сердца и хриплое дыхание.       — Ты… — теперь она едва шептала. Мефис с трудом заставил себя вновь присесть и прислушаться. — Не такой…       — Какая-       — Ты столь… Светлый, а сам и не знаешь. Не твой… Путь это.       Она говорила тихо, надрывисто, с таким трудом, что Мефис понимал — времени у них мало. Но в голове зазвучало другое.       — Ты мне не веришь? — из уст полился яд. — Конечно, не веришь… Куда уж мне, убивцу. Но сейчас, прошу, отбрось это, я спасу тебя!       Он сидел на коленях, как когда-то перед иконой. Но Евлалия не слышала его, совсем как божий образ на картине.       — Ты должен знать. Мне были видения, твои жизни… Одна, другая… — вновь зашептала она своё. — Ты… Не диавол, каким хочешь быть… А мученик.       — Да что ты говоришь, к чему всё это?! — он с силой вцепился руками себе в затылок. — Нужно подписать! Подписать, и ты будешь жить!       — Ты так на него… Злишься. На Спасителя. Не нужно. Он не виновен пред тобой. Прошу, ты делаешь себе хуже…        — Ты уже бредишь… Нет, ещё есть время, я написал, я уже написал, смотри, смотри! Только подписать!       Он вернулся к пергаменту, но опять замер, когда с её уст слетело знакомое слово.       — Портрет, Мефис… — вновь шептала она, и из глаз её полились крупные слезы. — Я закончила… В моей мастерской, на мольберте. Забери потом, как я…       — Молчи, молчи, прошу тебя! — Мефис вновь с дотошностью пробежался по выверенным в полутьме спешно неказистым буквам. Ещё никогда ему не доводилось писать так быстро.       — Вот, смотри, видишь! — он знал, не видит, но всё равно потряс перед ее лицом исписанным пергаментом. — Ты почти ничего мне не должна! Тут малость, формальность! Евлалия, слышишь?! Просто подпиши!       — Нет…       — Я бессилен без неё! Подпиши! Ты будешь жить!       — Нет, Мефис…       — Т-ты просто не можешь, да? Твои руки… Это пустое, давай я тебе помогу, только скажи «да», это самое главное!       — Нет…       — Скажи «да»!!!       Горло свело комком.       — Мефис… Нет, не так тебя зовут…       — Поверь мне ещё один чёртов раз!!!       — Бедный мой Алексей…       Огромные оленьи глаза, глядевшие на него с неясной, одной лишь ей известной печалью, сморгнули медленно последние слёзы и замерли. Теперь его прожигала лишь остекленевшая тьма. В ней было пусто.       Мефис снова упал на колени.       — Нет!!! Глупая, неразумная баба! Что ты наделала! — его скрюченные в спазме руки с силой вцепились тонкие плечи, оглушающий голос вопил в пустоту. — Посмотри, посмотри, что ты сделала! Нет, нет, почему, почему, бестолковая, почему?!       Не было больше ни звонкого голоса, ни тёплого смеха. Звучал лишь сдавленный, нечеловеческий вой.       Чей он, интересно? Наверное, завывал тот монстр, что притаился там, в самом тёмном углу полумрака.

***

      Алексея известили о смерти мачехи столь быстро, насколько это было возможным. Затем похороны, отпевание, поминки — сущие людские формальности. Никакого значения эти бестолковые ритуалы не имеют вовсе, Мефис был в том убежден. Впрочем, он туда и не совался. Все три дня провел в мастерской, сверля глазами исписанный красками холст и только повторяя вслух:        — Дурная, неразумная, глупая…       Скрюченное тело раскачивалось взад-вперёд, полуслепые глаза не сводили глаз со странного портрета. Здесь всё ещё пахло красками, пылью и лавандой, но в голове звенели словно отчеканенные кем-то слова.       — Дурная, глупая, неразумная…       Мефис вскочил, затёкшее тело отдало ломотой, но было не до того. Заметался по крохотной комнате, словно пойманный в клетку дикий зверь.       Всё это было её жалкое сострадание! Проклятое милосердие, которое так её и сгубило! Мефис злостно пнул первый попавшийся ящик, тот треснул. Жила своим сердоболием и умерла им же!       И его она смела называть любовью?!       Не в силах боле сдерживать ярость, Мефис, тяжело и прерывисто дыша, лихорадочно пробежался взором по мастерской. Всё здесь было пропитано ею, всё вызывало ненависть, презрение, хотелось стереть с лица земли это чёртово место! Мутные глаза вернулись к свежему портрету. Мефис сам не заметил, как тот оказался в его жёсткой хватке.       С холста на него смотрел иссохший старик.       И лишь огромные голубые глаза напоминали в нём ему себя самого.       Рама в руках затрещала, но мытарь с трудом сдержал свою ярость.       Вот и всё, что ему осталось от этой глупой женщины — странная картина, жалость и растоптанные чувства, которые растерзала она своей милостью.