Погорелец

      Город Лэтсвилл, США. Десять лет спустя.       — Дамьян, Тереза! Скоро обед, собирайте игрушки!       Приглушённый женский голос донёсся из открытого окна кухни, но увлечённые игрой двойняшки, ожидаемо, его не услышали. Лайе пришлось отложить готовку и выглянуть наружу. Её дети бегали во дворе дома по газону, смеясь заливисто и громко над одной лишь им известной забавой. Она невольно залюбовалась сверкающими на солнце рыжими макушками и яркими улыбками. Так не хотелось их прерывать, только сделать это всё равно бы пришлось. Но ещё немного, ещё одно мгновение…       Лайя ловила каждый миг этой жизни с до того неизвестной ей жадностью. Смех детей, тёплые объятия мужа, запах свежей краски в мастерской – всё это казалось подарком. Взгляд её вновь поймал весёлые лица двойняшек.       Неужели всего этого могло не быть? Было даже страшно представить.       Ровно десять лет минуло с тех пор, как душа её перестала сиять. Она должна была умереть в прошлом году.       — Дети! Собираем игрушка!       — Ну мам!       — Хорошо, мам!       Вкусы детей в еде были такими же разными, как и они сами. Пока Тереза неспешно уплетала овощной салат, неугомонный Дамьян торопливо доедал вторую порцию курочки. Убедить обоих съесть что-то другое порой было для Лайи непосильной задачей, с этим намного лучше справлялся Лео. А вот, похоже, и он, как всегда в свободную минуту звонил домой. Отложив посуду, девушка потянулась за телефоном. Но на экране показалось другое, не менее знакомое лицо. Звонила Сандра.       — Привет, волшебница!       — Привет, красавица!       Стоило детям услышать знакомый ласковый голос, как они тут же сорвались со своих мест, позабыв о еде.       — Тётя Сандра, привет!       — Привет, тётя Сандра!       Маленькие ладошки весело замахали в экран, мелькающее на нём лицо девушки расплылось в улыбке.       — Вот они, мои озорники! Ах, у вас время обеда? Ну и кто побросал еду?       — Не я!       — Не я!       Сандра имела удивительное влияние на этих маленьких проказников. Стоило ей порой сказать хоть слово, и те слушались совершенно безукоризненно. Вот и сейчас, словно по волшебству, вновь присели послушно за стол. Лайя никак не могла взять в толк: магия это или учительский дар?       — Как поживаешь, какие новости?       — Ох, всё отлично!       Сандра развернула камеру, и глазам предстала уходящая вдаль стена, усыпанная детскими рисунками.       — Звоню похвастаться! Помнишь, я говорила про грядущую выставку? Только погляди какая красота!       — Твои детки такие молодцы! — Лайя искренне поддержала. — Мне нравится. Долго готовились?       — О, почти несколько месяцев! — Сандра устало вздохнула, но усталость эта была ей, как ни странно, приятна. — Ты не представляешь, сколько у нас ушло сил на это.       — Верно, не представляю, — с её губ слетела усмешка. — Тут порой с двумя справиться не можешь.       — Кстати, у нас тут ещё планируется озеленение парка… — колдунья понизила голос. — Покажи, пожалуйста, какие цветы вы высадили в этом году. Думаю вот сейчас, что бы могло понравиться ребятам.       Девушка охнула. Знала, к чему это.       — Да, конечно, дай только выйду во двор.       Перед тем, как покинуть кухню, она строго взглянула на детей.       — Тереза, Дамьян, кушаем и не балуемся.       — Ну мам!       — Хорошо, мам!       На улице дул лёгкий знойный ветер, приятно путался в волосах. Переступив порог, Лайя отошла чуть поодаль от окон, к клумбам. Там действительно красовались разноцветные бутоны. Они вместе с Лео и детьми высадили их не так давно.       — Что ты хотела мне сказать?       Это был их маленький секрет — не все разговоры были предназначены для любопытных детских ушей, и Сандра, как опытный учитель, всегда знала, как не вызвать к ним лишний интерес. Вот и сейчас, похоже, как раз был тот случай.       Только вот она почему-то молчала. Напряжённо.       — Сандра?       Лайя ощутила покалывающее на кончиках пальцев волнение. Но виду не подала, в конце концов, что серьёзного могло произойти?       — Лайя…       Бархатистый женский голос зазвучал ещё тише, беспокойнее. Теперь у неё возникли сомнения…       — Что? Что случилось?       Её молчание продлилось ещё несколько долгих мгновений.       — Помнишь, о чём мы договаривались…       Сердце ёкнуло, вмиг похолодев.       Она помнила.       — Да.       — Что если я вдруг найду его, то обязательно скажу тебе.       — Да…       — Я нашла.       Задеревеневшие вмиг от волнения ноги заставили Лайю присесть на край клумбы. В голове закрутились воспоминания, что мучили её не один год.       — Ошибки быть не может, — продолжила Сандра. Казалось, она сомневается хорошая ли идея говорить всё это, но против воли подруги пойти не могла. — Душа совсем мрачная, но так и должно быть. А лицо…       Она чуть смутилась.       — Как на том портрете.       — Как это случилось?       — Случайно, конечно, — ответила девушка. — В наш кризисный центр обратились сотрудники больницы нашего штата. К ним попал мальчик…       Сандра вдруг вновь запнулась. Верно, ей тоже было непросто.       — Неблагополучная семья, восемь детей. Двоих отправили в приёмные семьи, но остальные шестеро… — она прочистила горло. — В общем, им пришлось несладко. Родители там… Алкоголь, наркотики, сама понимаешь, хорошим не заканчивается. Сгорели в пожаре.       — Что…       — Непотушенная сигарета, — в голосе её сквозила злость и жалость. — Бедные дети… Он выжил, единственный. И сейчас в больнице. Много ожогов, нога… Восстановление потребуется долгое.       Тяжёлый вздох сам по себе вырвался из груди. И снова огонь ломал ему жизнь… Справедливо ли это? С точки зрения Лайи и Лале, как будто бы очень даже, давний враг платил сполна за свои злодеяния. Но с точки зрения ребёнка…       Ребёнка, которым сейчас был Мефис.       Нет, несправедливо. Совсем.       Лайя эту странную концепцию не понимала. Раньше стремилась понять, но у неё так и не вышло. В чём смысл уроков, когда он не помнит ошибок? Этот вопрос беспокоил её последние десять лет.       Взгляд упал на чуть колыхающиеся на ветру нежные цветы.       Справедливо ли вообще, что жизнь, такая яркая, красочная, так часто зовётся наказанием? Это ведь дар.       — Я бы хотела с ним встретиться.       Это решение, на самом деле, она приняла очень давно. Просто никогда о нём никому не говорила. Поэтому, увидев распахнутые в удивлении голубые глаза, уже знала, какие слова за этим последуют.       — Лайя, ты… Уверена, что тебе это нужно?       — Сейчас он всего лишь ребенок, Сандра, — твёрдо ответила она. — Я бы хотела убедиться, что он не повторит свою прошлую судьбу.       С той стороны экрана послышался вздох, усталый и обречённый.       — Это будет трудно, — заключила девушка, уже хорошо всё, похоже, обдумав. — Ты себе представить не можешь, какая там мелкая злыдня! Это просто ужасно!       Лайя тихо усмехнулась не своим воспоминаниям.       — Похоже на него.       — Три попытки побега за одну неделю, можешь себе представить? — колдунья казалась суровой, но в тоне её можно было отметить едва слышимое искренне беспокойство. Уж такова была её натура, не могла она злиться на детей. — С ампутированной ногой! А ему десять.       Очередной тяжёлый вздох.       — Хамит, ворует… Иными словами, ничего нового. Но, если хочешь убедиться, я вышлю тебе адрес.       — Спасибо, Сандра.       — Да не за что. Ладно, лучше расскажи, как там дела с твоей работой. Ты всё ещё работаешь над той серией пейзажей?       — Ох, да…       Они болтали ещё какое-то время, пока из кухни не донеслись звуки детской перепалки. Последствия её могли быть совершенно непредсказуемыми, поэтому беседу всё же пришлось прервать.       Через некоторое время она действительно получила сообщение с адресом.

***

      Тем же вечером, когда дети уснули, а Лео, занятый на своей новой должности, задерживался, Лайя отправилась в мастерскую. Здесь, в её маленьком мире, куда кто-то кроме неё заглядывал лишь изредка, она была собой. Каждый угол здесь служил домом её душе и наполнялся творчеством, стоило только двери закрыться. Взгляд девушки прошёлся по картинкам, утонувших в тёплом тусклом свете– стены полнились ими потому что в доме уже не хватало места. Не каждую хотелось продавать, не каждую продать получилось, поэтому чаще всего эти картины мелькали на выставках. Все, кроме одной.       Лайя опустилась перед большим комодом. Из самых закромов достала холст. В руках её замер портрет, небольшой и, как ей теперь казалось, совсем неказистый. Краски перекрывали одна другую, в своё время девушка долго просидела за ним, стараясь набить руку после многолетнего перерыва. Она провела пальцами по застывшим подтёкам. С холста на неё смотрел Мефис.       Не грустный старик, как на прежней картине (та, к слову, давно украшала один из музеев в Стамбуле), не обожжённый тьмой и пламенем мытарь, а юный сын священника. Пшеничные локоны и голубые глаза, глядевшие строго, с укором всему миру, теперь остались такими навсегда, застыли в палитре тусклых красок.       Его лицо было первым, что она нарисовала после многих лет творческого затишья.       Не потому что проснулись старые чувства. Их не было, и они никогда не принадлежали ей. Но его жуткая, запутанная, полная ненависти, жестокости, и лишь с маленьким проблеском любви история страшно её цепляла, и потому лицо это рвалось из-под кисти так рьяно. Похоже, Лайе наконец нашлось что рассказать миру.       Его историю. Его и Евлалии. Частью которой она когда-то была.       Могла ли она назвать эту историю и своей тоже?       Ответа не было.       Всё ещё держа холст в руках, Лайя присела на стул рядом с мольбертом. Именно с этой картины вновь начался её путь как художника. Словно она вновь смогла дышать. Только вот началось всё ещё раньше. В тот день, когда пол в Айя-Софии обрушился, а её унесло в мрачный чертог Мефиса…       Перед глазами волной понеслись воспоминания.       Огромное старинное зеркало, стоило ему мелькнуть своей гладью среди мрачных деревьев, сразу привлекло к себе внимание девушки. В этом и без того странном лабиринте оно казалось совсем неуместным, чужеродным. Хоть и врастало в землю, позволяло иссохшим ветвям ползти по мутному стеклу, но всё равно выбивалось из общем картины. Это было очень трудно объяснить. Странное чувство. Как будто его не должно было быть здесь, но оно всё равно было, крошило своей неправильностью этот запутанный мир мытаря.       Под ногами захрустели сухие обломки веток. Приблизившись, Лайя ожидала увидеть своё лицо, но его не было. Словно стеклянная гладь должна была отражать что-то другое…       По одной из створок побежали трещины, разрезав висевшую тишину. Глаза поймали чужие, мелькнувшие на гладкой поверхности, только вот Лайя их уже видела! На неё прямо из зеркала глядел тоскливый старик.       С того портрета на выставке он глядел на неё точно также.       — Я был простым тружеником…       Старик, юноша, ребёнок. Три створки — три маленькие истории, рассказанные словно впопыхах, нехотя. Только вот чьими они были?       Ответ был один.       — Неужели здесь ты прячешь свою душу?       Ладонь потянулась к стеклу, но вдруг там вновь мелькнула чья-то фигура. Лайя обратила свой взор к отражению, и сердце её пропустило удар, когда она увидела в нём своё лицо. Только как будто немного иное, не Лайя, не Лале… Синий платок обрамлял волосы, а в глазах страшная, невыплаканная печаль…       Лайя не успела испугаться перед тем, как тонкая рука выскользнула из зеркала и утянула её за собой.       Это было утро. В окно уже пробивались первые лучи, когда девушка, стоя возле огромного вычурного трельяжа, столь неподходящего её комнате, расчёсывала волосы. Деревянный гребешок путался в непослушных локонах, но ей это не мешало. Она хотела скорее расправиться с ними, потому что чем дольше возилась, чем дольше глядела в своё отражение, тем сильнее в груди поднималась волна раздражения. Уж слишком навязчивым был тот, кто его подарил. И все остальные, кому не терпелось вновь отдать её под венец.       Дверь покоев вдруг распахнулась.       — Ты готова? Они там без тебя скоро с голоду удавятся.       На истерзанном пламенем и странной усмешкой лице сияли огромные голубые глаза. Нутро холодно сжалось, стоило только его увидеть. Оно было ей уже знакомо! Только вот губы её сами расплылись в улыбке, словно бы по чьему-то чужому велению…       Или всё же это были её чувства?       — Я уже собралась, — она сделала шаг навстречу. — А ты где был?       Тело, будто бы двигаясь само по себе, наливалось теплом лишь при взгляде на худую длинную фигуру. Но это было странным… Чужие и одновременно такие родные чувства. Мефис улыбнулся ещё шире, но различить эту улыбку было трудно. Только вот Лайя смогла. Как будто уже хорошо его знала. Интересно, откуда?       — Прошёлся по торговой улице, кое-что прикупил. Анна попросила, — ответил сиплый голос. — Не беспокойся, все расходы я записал.       Это одновременно была ложь и нет. Лайя ощущала это словно бы кожей, но была готова простить её. Девичья рука потянулась к разорванному лицу, коснулась шрамов. Вспышка! Мгновения хватило увидеть, где сегодня был мытарь.       Видения эти впервые пришли к ней лет в десять. Лайя помнила, как наяву: старшая сестрица плачет на крыльце родительского дома, скорая свадьба давит на неё тяжким камнем. Осторожного касания хватило чтобы ощутить всю её печаль, страхи, прожить с ней бессонные ночи…       Она тогда испугалась. И никому об этом не говорила. Боялась, что сочтут ведьмой, проклятой. Искала ответы у Бога, ходила исправно в церковь, только Господь молчал, словно ждал, что она найдёт их сама. Но у неё не получалось. Оставалось лишь верить, что видения эти посланы ей ради помощи ближним. То она и делала. С годами, всё чаще и чаще касаясь чего-то или кого-то, видела ясно, как день, чужую жизнь, яркий, важный момент. И всегда, хранив эту тайну, старалась помочь.       С Мефисом всё вышло внезапно. Обходительный, добрый, ничуть не похожий на многих мужей, он вызывал в душе трепет лишь одним своим присутствием. В осипшем голосе всегда звучал искренний интерес, забота… Казалось, нет мужчины прекраснее. Но тот поцелуй у реки, что был столь желанным, заставил увидеть истину. Лидер восстания в Константинополе, что с ужасом отгремело в столице совсем недавно, оставив после себя тысячи невинных жертв…       Но так не хотелось этому верить…       Хотелось найти причину, жестокость ведь не рождается так просто. Она узнавала о нём понемногу. С каждым касанием, с каждым новым жадным поцелуем. Сын предстоятеля церкви, прославлявший Диавола, и не пожар виной его уродству, а праведное пламя, посланное ангелами дабы сберечь тайну мироздания. Но всё это было в прошлом, нынче он — тёмный мытарь, охотник, что служил тьме, и жаждал он её душу. До недавнего времени. Страшная злость на мир и кумир из мира тьмы как будто чуть стихли, уступили место любви, она знала и это.       Но было и что-то ещё… Что-то, что таилось в его душе ещё глубже, причина всех терзаний и обид. Она собиралась узнать его больше. Узнать и принять, вырвать из тьмы.       — Спасибо тебе, — прошептали губы и тут же коснулись других. Холодных, будто мёртвых. Они ответили там же.       Этот поцелуй был желанным, но таким неправильным. Нутро стремилось и противилось ему, словно…       Словно в голове мешались мысли разных людей.       — Пойдём на завтрак.       Они сжимали ладони друг друга пока не дошли до кухни. Хоть большинство слуг догадывались или уже явно что-то знали, тайным чувствам лучше было оставаться тайными. По многих причинам.       — Доброе утро, госпожа!       — Госпожа, вчера привезли крупы, они снаружи.       — Новые вести, говорят, из Константинополя…       Кухня полнилась голосами. Все они столь привычные, принадлежали не просто слугам, а близким людям. Мефис их общества всегда избегал, хотя старательно делал вид, что это было не так. Полный презрения, ненависти к людям…       Неужели лишь с ней он был столь мил?       День шёл мирно. Хозяйские дела, знания о которых в голове появлялись сами собой, заполняли собой будничное время. Лайе казалось, что она всю жизнь была занята домом и делом покойного мужа, только спутанные мысли всё равно не оставляли её. Разве у неё когда-то был муж?       Солнце пересекло полдень, когда главные ворота распахнулись, и всадник на лошади миновал их. Лайя тут же его узнала. Лео!        — Александр!       Губы произнесли чужое имя. Могло ли оно быть верным? Разум был уверен — конечно, какие вопросы? Но что-то крохотное, маленькое в душе сомневалось…       Его же зовут Лео…       — Здравствуй, как дорога? Всё ли в порядке?       Мужчина спрыгнул с лошади, когда она подошла к нему. Рыжие мокрые волосы плотно прилипли ко лбу, а взгляд нежно-зелёных глаз полнился теплом. Где-то за окраине мыслей почему-то хотелось прильнуть к нему, но от них по спине пробежал холодок.       Почему? У неё ведь уже есть возлюбленный…       — Всё хорошо, госпожа, — ответил он учтиво. — И у Алексея тоже.       Алексея…? Ох, её сын…       У неё был сын?       Они двинулись к конюшне, мужчина вёл лошадь за поводья, но взора с девушки всё равно не сводил. А она всё никак не могла взять в толк происходящее. Всё казалось таким обыденным, знакомым, но в то же время ощущалось словно за толстым стеклом.       — Я был у них проездом, — продолжил он. — Дела у них неплохо, торговля идёт. Да и господин об Алексее заботится. Не о чем Вам беспокоиться.       Слова эти вызывали сомнения. Брату покойного мужа, она, признаться, слабо верила. У того у самого было два сына, да и дело было куда менее успешным, чем у покойного Петра. Он сам вызвался обучать мальчика, когда скончался Пётр, только вот были ли светлыми его намерения? Лайя не знала. Хотелось верить в семейные узы, но выходило порой с трудом.       — Пойду, госпожа, напою Белого и примусь за работу.       Лео чуть склонил перед ней голову и исчез в дверях конюшни. И вновь этот странный, ничего под собой не имеющий порыв! Так хотелось промчаться за ним, только вот почему…?       Но она развернулась прочь. Двинулась к дому, как будто бы тот, кто остался позади, совсем не волновал её сердца…       Что же это за чувства?       Вечер наступил незаметно, но всё время до того прошло в тягучих мыслях. Теперь, вновь стоя возле зеркала, она расплетала свои волосы, долго и пристально глядя в собственное отражение. Оно было обычным. Привычным. Но было в нём словно… Словно что-то чужое.       — Ну что, как твой день?       Лайя не заметила, как Мефис вновь оказался на пороге её комнаты. Дверь за ним закрылась тише обычного, того требовала их тайна. Широким шагом он быстро сократил расстояние между ними, и теперь в стеклянной глади отражалось и его лицо.       — Собираюсь бельё достирать пока совсем не стемнело.       — Схожу с тобой, — руки его, обрамлённые перчатками, вновь укутали шею лохмотья.       — Не нужно, Мефис, я быстро. Там уже прохладно.       — Вот именно, — он настойчиво и резво набросил ей на плечи её шаль. — Отговорить тебя не выйдет, знаю, потому уж одевайся.       Девушка улыбнулась.       — А ты никак всё не можешь себе простить тот случай.       — Нужно было тогда наплевать на все приличия, — буркнул Мефис. — Я помню, как тебя потом два дня лихорадило. А говорила, не холодно.       Он сердился, но сердился сам на себя, и Лайя это знала. Только вот откуда? Ладонь её сомкнулась на его перчатках.       — Вспомни лучше кое-что другое из того вечера.       Она снова потянулась к его губам. Те нежно, с придыханием, словно боясь отпугнуть, прошептали:       — Евлалия…       Это было не её имя.       Евлалия! Вот как звали его любовь! Только какое отношение к ней имеет она?       Лайя внезапно, словно вновь обретя власть над телом, повернула голову к зеркалу. Там, в отражении, всё ещё стыло её лицо.       Её и Евлалии.       Все эти чувства были старой и давно прожитой жизнью, вот почему они мешались в голове! Смешивались с её нынешними! Какие вот только из них нынешние…? Она вновь вернула Мефису взор. Тот стоял удивлённый и глядел, не понимая, ей в лицо.       — Евлалия?       Стоило вновь этому имени донеслись до ушей, как она поняла.       Нет, её сердце принадлежало не ему.       Взглянув в голубые глаза в последний раз, она скользнула к зеркалу и утонула в серебряной глади.       Запах затхлой древесины, болота и мха. Ноги снова ступили по сломанным веткам — Лайя вновь оказалась в лесу.       — Наконец-то! Я уж боялась, что ты не сможешь выбраться!       Девушка, чьё синее одеяние сливалось с мрачным лесом, подскочила с выступающего из земли корня. Лайя вздрогнула, чувствуя, как кожа холодеет от страшного понимания.       — А был вариант не выбраться?!       Незнакомка с точно таким же лицом как у неё задумчиво оглянулась.       — Ну, тебе же удалось отличить свои чувства от моих. Так что всё вышло.       Она снова присела на тот же корень и свесила ноги вниз. Её задумчивый взгляд бродил по лесному лабиринту, словно его хозяйка провела здесь целую вечность. Лайя присела рядом.       — Евлалия…       Верно, незнакомкой она не была.       — Да?       — Значит, ты — это я?       — В далёком прошлом, — ответила её точная копия. — Очень далёком.       Воцарилась тишина. Томная, тягучая, но недолгая.       — Зачем ты показала мне всё это?       Лайя не смотрела на неё. Взгляд её гулял меж иссохших деревьев, во тьме. Где-то там же бродил и взор Евлалии.       — Хотела, чтобы ты узнала о нём, — ответила она. — Только это не всё.       На это девушка лишь тяжко усмехнулась.       — Я даже не сомневалась. Что ещё?       Но вместо ответа она вдруг схватила её руку. Вспышка! Перед глазами уже привычно зарябили воспоминания.       Медный медальон в женских руках, от которого веяло кровавой бойней. Церковь, где Евлалия молилась о его душе. Там же ей и открылась её, этой души, судьба. Сжимая в руках его подарок, она бродила по тёмным воспоминаниям и наконец нашла! Нашла причину терзаний!       Старик. Кровавое поле перед глазами, муки тяжкой смерти. А после — страшная зависть к тому, чьё имя в суе произносить не следовало.       Это не ужасало, нет. Скорее, лишь угнетало. Светлая, сияющая душа, погрязшая в грехах зависти и гнева, как же хотелось спасти её из этой тьмы. Только вот как? Рассказать обо всём?       Она не успела.       Лайя вырвалась из этих видений, судорожно и глубоко вздохнув. Вскочила резко. Сердце её билось со страшной силой, стоило только подумать об увиденном.       — Не может быть! — воскликнула она. — Мефис из светлых?!       — Именно так, — но Евлалия лишь спокойно кивнула ей. — Удивлена?       — Ещё как! — и удивлению этому не было предела. — Но как такое возможно? Он же… Он же…       — Теперь ты знаешь его историю, какой её знаю я.       Евлалия впервые посмотрела прямо на неё. Собственные тёмные глаза глядели печально, знающе. Но Лайя всё ещё пребывала в настолько непомерном удивлении, что словно бы этого не замечала.       — И правда, ты ведь всё знала! — с ужасом проговорила она. — Почему же ты сразу не остановила его? Ты ведь знала с самого начала… Ох, ты себе представить не можешь, что он натворил, сколько бед принёс!       — Ну почему же, могу.       — Что?       — Я всё это время была здесь, — она оглянулась к зеркалу. — В его душе.       Лайя вновь не поняла.       — О чём ты?       Евлалия тяжело вздохнула. Так тяжело, словно на плечах её была судьба всего мира.       — Дружба, родство, любовь… Часто они рождают связи, которые невозможно разорвать. Тебе это знакомо, правда?       На языке закрутилось имя дорогого друга.       — Влад…       — Твоя дружба и моя любовь. Каждый раз мы с тобой отдаём себя по кусочку. Потому я и здесь.       — Выходит, я и правда была в его душе. Там, в зеркале…?       — Самые тёплые его воспоминания. И мои.       Улыбка её вышла такой же печальной, какими были и её глаза, столь пристально пронзающей.       — Лайя.       — Что?       — Отдай Мефису свой свет души.       Девушка удивлённо охнула. Непонимающе заморгала, пытаясь осознать услышанное.       — Что? Зачем ещё?       На свете не было ни одной причины, чтобы сделать это! А её предложение казалось безумием ослеплённой любви…       — Евлалия, я знаю, ты запомнила Мефиса другим, — Лайя подошла ближе, настойчиво глядя в глаза своей копии. — Но там, в реальном мире, он ломал чужие судьбы, убивал людей! Я… Я не могу! Неужели это будет честно по отношению ко всем, кому он сделал больно?       Но девушка промолчала.       — Евлалия…       — Ты не чувствуешь?       — Чего?       — Как ты устала.       — Устала?       Лайя вновь присела на неровную землю. Вопрос этот казался совсем неуместным.       — Ничего я не устала, — тем не менее, ответить она решилась. — Я не понимаю, к чему ты?       — Когда ты последний раз брала кисть в руки?       — А…       — Нет, не так, — Евлалия махнула рукой. — Когда рисовала в последний раз? Чтобы сама. Чтобы прямо рвалось наружу! Когда?       Теперь она развернулась к ней всем телом и глядела пристально, требовательно. Искажённое тусклым светом лицо больше не казалось собственным. Лайя задумалась.       — Не помню… — честно ответила она. — В школе, наверное. Но я не уверена.       — В том то и дело.       Вздохнув, девушка подняла глаза к небу. Туда, где оно, казалось, должно быть, но наверху виднелись лишь бескрайние ветви.       — Каждый раз мы с тобой отдаём себя по кусочку, — вновь повторила Евлалия. — Каждый раз. Когда ты увидела своё первое видение?       — Может, месяц назад, — на этот раз ответить было проще.       — А я в десять лет.       Скрипели сухие деревья, меж ними мелькали редкие тени, но Евлалия словно этого не замечала.       — С каждой жизнью душа всё тусклее и меньше. Сколько ни отдавай, когда-нибудь закончится. И это чувствуется.       Она прикрыла лицо руками и вздохнула тяжко, надрывисто.       — Я так устала от этого. Ничего не осталось. Столько прожитых жизней, и всё будто зря. Не творить, не жить не могу.       — Евлалия…       — Тридцать четыре жизни. И до того ещё уйма, сколько уже не помню, — девушка утёрла своё лицо. — Сначала я искала его… Каждый раз забывала, умирала, снова вспоминала, возвращалась… Бесконечный круг.       Она выдавила из себя улыбку. Горестную, с трудом. Но та растаяла, стоило губам вновь шевельнуться.       — А потом он меня уби-ил…       И слёзы, невыплаканные тысячелетием, несдержанно полились рекой.       — С тех пор я теряю себя, всё больше и больше, всё больше и больше… — голос её дрожал, как сухие ветви на ветру. — Возвращалась и к Владу, пыталась спасти, но… Ничего не могу… А должна сиять заблудшим.       Блестящие глаза вновь вернули Лайе взор.       — Но разве я не сама такая? Хотела спасти его, но сама потерялась в этой вечности. Скажи мне, Лайя.       Сердце ныло от страшной боли. Она была чужой и такой далёкой, но в то же время стыла гнойной раной где-то глубоко в душе. Там, где, казалось, света больше не было.       — Нет, Евлалия, нет…       Лайя взяла её за руку.       — Ты просто любила того, кто этого не заслуживал, — отрезала она. — Ты отдала ему себя, а он…       — Иногда я так жалею… — тихий голос заставил смолкнуть. — Я думала, что так не дам ему вершить зло, но… Может быть, мне стоило остаться с ним? Заключить сделку и разделить эту вечность.       — Ой, ну конечно! — но Лайя лишь махнула рукой на это. — Он бы всё равно что-нибудь выкинул!       Повинуясь какому-то странному порыву, девушка приобняла свою копию за плечи.       — Поверь, это точно не тот мужчина, который смог бы сделать тебя счастливой. Он бы… Да он бы оставил тебя, если бы его, ну, например, попросил какой-нибудь дьявол!       Евлалия отчаянно покачала головой.       — Нет, нет, всё бы было не так…       — Именно так бы и было. Мефис ненадёжный, даже если и любит тебя, — но Лайя была непреклонна. — Надёжный мужчина совсем другой. Он…       Вспомнились рыжие локоны и сияющие летнем солнцем глаза. Тепло сильных рук, улыбка.       — Добрый, ласковый… — девушка невольно улыбнулась. — Отважный. Уверенный.       Алое солнце мелькнуло в воспоминаниях…       — Всегда будет рядом, до самого конца.       — Ах, Александр.       Только сейчас Лайя заметила, как девушка наконец успокоилась и теперь улыбалась её словам.       — Да, я помню! — кивнула она. — Он уже тогда был рядом…       — Всегда был, — Евлалия кивнула. — Каждую прожитую жизнь. Я рада, что ты наконец разглядела его.       — Ах… — её лицо залилось смущением. — Ну, знаешь… Не представляю, если б было иначе… Он ведь такой…       — Знаю.       Теперь уже Евлалия касалась её руки.       — Хоть я и часть мира Мефиса, всё равно знаю.       Она вдруг неожиданно поднялась с места и глянула тяжело, сверху вниз.       — Тем лучше. Отдай Мефису свет души и живи с Лео долго. Иначе не выйдет.       Девушка не поняла.       — Что ты имеешь ввиду?       — Азуры живут тридцать три года. Порой меньше, но не больше.       — Как…       Оглушительные слова, словно приговор. Лайя почему-то посмотрела на свои руки.       — Мне никто не говорил, — в груди застал холод. — Мне осталось девять лет…?       — Верно, — она кивнула бесстрастно, всё ещё настойчиво глядя на девушку. — Но если отдашь ему свет, будешь жить сколько угодно, как все. И счастливо с любимым. Прошу тебя, Лайя.       Хоть тело и дрожало от грянувшего внезапно страха, принять такое решение Лайя не могла, как бы сильно ей не хотелось. Встала с трудом, бледнея.       — Зачем Мефису сейчас свет души? — но голос звучал твёрдо. — Потому что когда-то хотел, как игрушку? Знаешь, причина так себе.       Её руки невольно прижались к сердцу.       — Это не то, что стоит отдавать… Вот так. Как какую-то вещь.       — Нет, нет… Не поэтому.       Евлалия потянулась бы к её груди, но её рука так и замерла в миллиметре в знакомом жесте.       — Ты думаешь, ты здесь, чтобы освободить Влада? — проговорила она тихо. — Нет. Ты здесь, чтобы освободить печать.       — Что…? Т-ту самую… — Лайя с трудом прошептала. — Из тех видений…?       — Правильно, — кивнула она. — Но ему это не нужно, поверь. Только свет.       В её глазах вновь засияли слёзы.       — Только с ним он сможет научиться любить. Прощать, жертвовать, благодарить.       Тихий всхлип.       — Ему так этого не хватает…       Короткий шаг — Лайя порывисто заключила её в объятия. Тонкие руки утонули в синих тканях, а горячие ладони коснулись плеч в ответ.       — Хорошо, я сделаю как ты скажешь, — сдерживать застывший в горле ком слёз давалось с трудом. — Только не плачь… Всё будет хорошо.       — Спасибо тебе…       Лайя чуть отпрянула и посмотрела ей в глаза. Внезапная мысль, как яркая молния посреди мрачного леса, вдруг озарила её.       — Пойдём со мной!       — А?       — Если выйдешь отсюда, — но Лайя лишь предполагала. — То мы вновь станем единой душой. Может быть, это не совсем та жизнь, но, Евлалия! Снова жизнь! Всё лучше, чем… Здесь.       Но она оглянулась к зеркалу, как заворожённая.       — Нет, — и мотнула головой. –Здесь моё место.       — Почему же? — это казалось страшно несправедливым! — Творить, любить! Евлалия, это же и значит жить! Разве ты не помнишь?       Та могла лишь улыбнуться.       — Мои чувства — это мои чувства, но и меня больше нет, — прошептала она. — Но есть ты, Лайя. Так что будь счастлива. А я останусь здесь… Хочу быть с ним с ним до конца.       — Евлалия…       — И передай ему кое-что.       Она достала из кармана своего одеяние увесистый кулон на тонкой цепи и протянула ей. Лайя задумчиво покрутила в его в руках.       — Что это?       — То, что он веками прятал здесь.       Голос её вновь дрогнул от слёз.       — Он знает, что с этим делать. Просто передай.       — Хорошо…       Лайя сунула медальон себе карман. Подняв глаза, увидала, как синяя фигура плавно подплывает к зеркалу. Едва заметная, утопая в этом мраке, но всё равно в то же время столь яркая, она сама приковала себя здесь навечно.       — Евлалия!       Лайя окликнула её с мольбой. Девушка оглянулась.       — Пойдем со мной…       Но та лишь махнула ей рукой в последний раз и с улыбкой скрылась в зеркале, навсегда исчезнув в его глади. Лес вновь замер в тишине, и Лайя, опустошённая, с ним.

***

      В глазах рябило от белых больничных стен, а в нос бил запах антисептика и каких-то лекарств, но девушку это совсем не волновало. Всё её внимание было приковано к маленькой детской фигурке, тенью притаившейся на своей кушетке. Услышав шаги, мальчик резко повернул голову в сторону двери и с угрозой, словно уже защищаясь от чего-то, прошипел:       — Да чего вы все ко мне ходите? Как паломники!       Из угла на неё смотрели огромные голубые глаза. Обрамленные тенью, озлобленные, каких как будто не должно быть у ребенка. Но они всё же были, и тому была масса причин. Лайя подошла ближе. Весь покрытый бинтами, он, как мог, кутался в одеяло, вжимая в себя плотную ткань. Детское лицо частично скрыли повязки, но даже сквозь них угадывались знакомые черты. Верно, этот хмурый взор нельзя было спутать не с чьим.       — А ты Лукас, да? Здравствуй.       — Ага, — буркнул он без особого удовольствия. — Ты тоже из волонтёров? Чего пришла?       Девушка присела рядом на хлипкий стул.       — Нет, я не волонтёр, — заговорила она. — Я художница.       — И чего тогда, пришла меня нарисовать? Плохая идея. Я, знаешь ли, сегодня неважно выгляжу. Приходи, когда нога отрастёт.       Вот уж действительно, всё та же натура, прямо так и рвется наружу. Но страха это не вызывало.       — Нет, но я принесла тебе кое-что.       — Очередную игрушку? — он огрызнулся и снова метнул в неё свирепый взор. — Обойдусь.       Лукас хрипло вздохнул, но поспешил продолжить, как будто слушать чужие слова ему уже надоело.       — Мне жалость вся эта не нужна. Вы все думаете, мне грустно? Да я их ненавижу! Ты знаешь, я даже рад, что они все умерли!       Только дрожащий, сдавленный подступающими слезами голос говорил об обратном.       — Раз принесла, давай сюда свой пылесборник и проваливай!       Нет, перед ней был не Мефис. Перед ней был ребёнок, разбитый, подавленный и совершенно одинокий. Он знал — теперь он в этом мире один, и это оказалось страшнее, чем все прошлые жизненные тяготы.       Ничего не осталось. Не к кому вернуться.       Лайя забралась в сумку и достала оттуда маленький холст. Он был небольшим и легко поместился в детских руках.       — Это…       На общем портрете — много маленьких лиц. Его родные, навсегда замершие в слоях краски, глядели на него с улыбками.       — Я не знала, что лучше тебе подарить, — женский голос притих. — У вас дома уцелели некоторые фотографии, вот я и-       — Такой не было…       Голубые глаза заблестели, но Лукас спешно утёр набежавшие слёзы.       — Чтоб все разом… Вместе… Всегда какие-то тупые фотки были… — но они всё равно предательски побежали по его лицу. — А тут… Даже Хельга и Бенджамин… Они даже уже не ж-жили с нами… Я не знаю, где они…       Забинтованный палец прошёлся по двум припухшим лицам в центре.       — Мама, папа… Идиоты…       Мальчик плотно сжал губы. Хотел было вновь вытереть лицо, только глаз от маленького холста оторвать так и не смог.       — Сейчас тебе страшно, больно, я знаю…       Лайя потянулась было к его плечу, но, вспомнив вдруг о новой природе души, опустила руку. Ни к чему ему вдруг случайно узнать о прошлых терзаниях. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Продолжила:       — Погрусти. А мы все погрустим с тобой.       Он вдруг нахмурился, и девушка вмиг поняла, что сейчас услышит, поэтому медлить не стала:       — Я знаю, как это звучит. Но… — она запнулась. — Ты не ненавидишь их. Погрусти.       — Я ж-же с-сказал…       Но руки его, скрюченные болью и бинтами и прижимавшие трепетно к груди портрет, выдавали истинные чувства. Всё же не выдержав, девушка осторожно коснулась худых плеч.       — Никто тебя не осудит, Лукас.       — Да… Я… Ненавижу…       — Мы обязательно найдём Хельгу и Бенджамина.       — Мама, папа… Эти идиоты… Ну почему-у-у…       Глухой голос давился плачем. Согнувшись, словно бы пряча картину, Лукас, рыдая, протянул:       — Спа…си-и-ибо…       Боль, стывшая в воздухе. Лайе не нужно было быть азуром, чтобы ощущать её. Ещё какое-то время её рука гладила дрожащие плечи, пока горький детский плач разносился по палате.       Она покинула больницу, когда солнце уже склонилось к горизонту. Лукас хоть и настойчиво гнал её, в тоже время сильно и, видимо, незаметно для себя цеплялся за её рукав. На крыльце Лайю встретил залитый последними лучами асфальт. Порою мимо пробегали суетливые люди, и голоса их, беспокойные, смешивались с шумом ветра, путавшегося в листве чуть поодаль растущих деревьев. Утонув в этом маленьком мире, она не заметила, как сзади раздались шаги.       — Как всё прошло? — Сандра встала рядом и облокотилась о соседнюю колонну.       Но ответить как будто было нечего. Мысли казались пустыми, и только шум ветра и далёких голосов наполнял их.       — Неплохо, — рвано ответила она. — Насколько это можно себе представить.       Повисло молчание. Задумчивое, глубокое. Обе девушки тихо глядели вдаль, словно заплывший красками горизонт мог разбавить эту тишину. Но он лишь доедал последние солнечные лучи этого тяжёлого дня.       — Не оставляй его, Сандра.       Тихие слова слетели с розовых губ, разрезав молчание.       — Ему нужна помощь. Один он не справится.       — Конечно.       — Забудь о том, что было. Мефиса больше нет.       Перед глазами мелькнуло насупившиеся мальчишечье лицо. Вновь тронутое пламенем, оно хмурилось, сердилось, плакало…       — Есть Лукас. И пока он ребенок, у него есть шанс не утонуть во тьме.       — Не переживай, Лайя, — тёплая улыбка тронула её взгляд. — Мы обязательно справимся. Наш центр помогал многим детям, поможет и ему.       — Я знаю, — девушка улыбнулась в ответ. — Совсем в тебе не сомневаюсь.       — Всё-таки свет души — это не то, что можно отдать просто так.       Слова колдуньи были ласковыми, но Лайя только покачала головой.       — Нет, нет… Довольно с меня света.       Чуть поодаль, у въезда больницы показался серый внедорожник. Фары его дважды сверкнули жёлтым светом, а из окна показалась рыжая макушка. Сердце наполнилось знакомым теплом, стоило увидеть уже ставшую привычной, но всё же столь любимую улыбку.       — А вот и Лео! Сандра, тебя, может быть, подвести?       — Нет-нет, ещё много работы.       Она махнула Лео рукой, уже явно собираясь уходить.       — Всего хорошего, Сандра, — поспешно, но крепко обняв свою подругу, Лайя тоже заспешила. — Приезжай обязательно на день рождения двойняшек.       — Какой вопрос, у меня уже готовы подарки! — она засмеялась, похлопав подругу по плечу. — Скоро увидимся!       Ступенька, ещё одна, звук каблуков, как вдруг — вновь женский голос, чуть приглушённый, но решительный.       — Если не хочешь, ты можешь больше приезжать сюда. Ты не обязана.       Обернувшись, Лайя вновь поймала взор голубых глаз.       — Не приеду, — сказала она твёрдо. — Не хочу, чтобы он вспомнил. Лучше пусть пройдёт новый путь.       Ответ вырвался сам собой. И полился дальше, словами, кажется, совершенно непрошенными, чужими.       — Не знаю, встретимся ли мы вновь… Может быть, через тысячу жизней.       И откуда только такие мысли взялись в её голове? Она вернула свой взор вперёд, туда, где её всё ещё ждал любимый муж. Улыбнулась ему широкой, полной любовью улыбкой.       — Но… Знаешь, я в этом не уверена.       И, вновь попрощавшись, заспешила вперед, к нему.