Мученик

      Пачкать руки перед триумфом совсем не хотелось, но так уж вышло, что две медсестры слишком настойчиво не выпускали раненого Эвана из палаты, поэтому их пришлось убить. Добрался до центра города мытарь окольными путями (нынче кровавые раны привлекают уж слишком много внимания), но в спешке — в конце концов, нужно было подгадать момент, когда все действующие лица окажутся внутри собора. Или что это нынче, музей? Мефис завернул за угол, и взору его предстало величественное древнее здание, гордость человеческой цивилизации. На лице, столь не напоминавшем его, вырисовалась усмешка. Когда-то здесь всё и началось. Построенное на месте Базилики Феодосии, оно словно пыталось скрыть под собой следы устроенной им когда-то кровавой распри. Выходило неплохо, его прежнее, уже давно забытое даже самим мытарем имя не вошло в историю вовсе, а знаменитое восстание Ника нынче отмечается как стихийное, без признанного лидера. Ну да и плевать, пусть мир запомнит его новое имя! Выбора у него нет, так или иначе.       Когда пол рухнул под натиском его силы, а честная компания оказалась заперта в глубинах разлома, остались лишь он и она. Лайя Бёрнелл, если честно, удивлённой не выглядела совсем, и это настораживало, но лишь слегка. В любом случае, всё уже было предрешено.       — Неужели Эван позволил тебе воспользоваться его телом?       Она твердо смотрела ему в глаза, но в них, как бы она не старалась его скрыть, стыл страх. Мытарь чуть помыслил. Перед взором мелькнуло лицо, которое он уже почти привык видеть в зеркале. От насмешливой улыбки, что столь запомнилась ему, в груди поднималось раздражение.       — Не позволил. Такой принципиальный, неподкупный… Позор всех чиновников.       Губы растянулась в улыбке, когда он вспомнил его предсмертный, жалкий вой.       — Поэтому мне пришлось его убить.       Девушка вмиг побелела.       — Альферац…       — Правильно мыслишь! — он щёлкнул пальцами. — Представляю, сколько у тебя ещё вопросов, но у меня нет времени на лирические отступления.       Он прошёлся вдоль расщелины, обогнув девушку полукругом. Та, не отрывая от него напряжённого взора, следила за каждым шагом.       — Что тебе нужно?       Из разлома донёсся утробный, отчаянный голос когда-то валашского принца:       — Нет, Лайя, не говори с ним!       — Ух, кто ж там такой заботливый? Я не с тобой разговариваю! — мытарь раздражённо отмахнулся и вернул своё внимание девушке. — Смотри, значит, как обстоят твои дела…       Лить красивые, но угрожающие речи для него не составляло труда совершенно никакого. Это словно давно стало его природой, самой сутью. Глядя на то, как с каждым его словом круглое лицо бледнеет всё больше, он довольно улыбнулся.       — Но я отпущу их. Ты знаешь, что мне нужно.       — Нет, не знаю.       Девушка внезапно шагнула к нему ближе, всё ещё явно страшась. Жёлтые тени ложились на её лицо как-то искажённо, неправильно. Мефис почему-то подумал, что его план вот-вот рухнет, и в груди от мыслей этих похолодело. Но сдаваться он так просто не собирался.       — Если не моя душа, то что ещё?       — Ха? — он возмущённо встрепенулся. — А ты видишь здесь что-то более интересное?       Фраза прозвучало как-то двусмысленно, но Мефис эти мысли гнал.       — Признавайся, мытарь Мефис, — теперь угроза ощущалась и в её тоне. — За что ты мстишь мне?       Терпение, что до этих слов ещё худо-бедно держалось, лопнуло.       — Ты забываешься! — несдержанно рявкнул он, срываясь на крик. — Жизнь твоих друзей всё ещё в моих руках!       Казалось, его план шёл ко дну! Сердце трепетало в панике, он был уверен, нет, он знал, добрая госпожа отдала бы свою жизнь ради любого!       — В таком случае, я хочу расторгнуть договор одного из них! — проговорила она с нажимом, не отрывая от него своих тёмных глаз. — Своей волей избавить Влада Дракула от тьмы! Все условия выполнены, и ты обязуешься провести ритуал!       Вот оно! Большего ему и не нужно!       Крошащаяся ещё мгновение назад под ногами уверенность вновь взмыла вверх! Сжав сильнее челюсти, мытарь сдавил рвущуюся наружу победную улыбку. Нет-нет, ещё слишком рано радоваться!       Но всё получилось! Этот мир отныне принадлежит ему!       — Надо же, какая умница, всё знает! — он резво и будто бы нервно сжал руки и замельтешил над одном месте, тяжело дыша.       Но в груди уже плясали искры! Получилось!       Пришлось чуть помедлить. Сделать вид, будто его застали врасплох. Согласился мытарь нехотя, трепеща внутри от предвкушения.       — Что ж… Я выполню всё согласно протоколу.       Остальное стало делом техники. Хотелось, чтобы новый мир встретил его при всём параде, потому участников пришлось приодеть, да и себя заодно, чёрный плащ давно стал символом его образа.       Стоило ритуалу начаться, как пол под ногами разверзся с треском! Из глубокой расщелины с силой повалил буйный ветер! Мефис шагнул ближе к краю и подтащил туда же следом вновь забывшуюся в видениях девушку. Внизу вспыхнули горящие гейзеры, но он держался. Слишком многое было на кону, чтобы как прежде бояться пламени!       Мефис понял, что она пришла в себя по задрожавшему в какой-то миг телу. В какой он и сам не понял, но было уже и не до неё вовсе. Наконец-то, впервые за долгое время было не до неё. Там, глубоко внизу, где он полторы тысячи лет назад потерял лицо, вздымались огненные вихри. Саркофаг, уже вовсю до этого вращаясь, вдруг лопнул с почти оглушительным треском, и сияющая золотом печать, покинув свою многовековую обитель, спиралью понеслась ввысь. К светлой душе. Чужое лицо окропило улыбкой — последней, что отразится на нём. Великой силе сейчас совсем неведомо, к кому она столь спешит, но единственным, кто был её поистине достоин, был он, мытарь Мефис! Тот, кому истина открылась ещё столетия назад!       Не для того ли, чтобы он мог сейчас стоять здесь?       Осталась лишь одна маленькая деталь. Мефис приподнял девушку за локоть и поймал её взгляд, полный страшного осознания. Мгновение — мытарь был готов поклясться, она собиралась броситься на него, но прежде этого он отшвырнул её прочь. Хрупкое тело тяжело ударилось о камни.       Как когда-то очень давно. Когда ей хватило ума броситься под лошадь.       Но эта история для него отныне закончена.       Шаг — всё вокруг засверкало! Не огонь, не пугающее рыжее пламя, а золотистый свет словно явление из самого священного писания! Казалось, строки Евангелие, отливая золотым тиснением, окружили его, но Мефис от себя глупые мысли гнал, людская писанина с этой потрясающей действительностью общего ничего не имела! Тепло заструилось по венам обжигающей лавой, наполняя тело неведомой до того силой, чёткое зрение смазалось вмиг, а мир вокруг застыл нарисованной картинкой. Лишь одного движения руки хватило бы, чтобы её разорвать!       Какой же сладостной была эта власть!       Кожу на лице стянуло древними шрамами — печать обнажила истинный облик, только это голову Мефиса отныне не занимало. Какая к чёрту разница что у него за лик, если нынче он — Властитель Миров! Верно! Теперь есть только безграничная власть, сила!       И сияние! Яркое, чистое, лазурное…!       Лазурное…?       Нет-нет, погодите, откуда у него такие мысли?       Сияние…       Разум вдруг почему-то начал наполняться воспоминаниями…       Странными. Чужими… Нет! Совсем нет! Его воспоминаниями!       Истинными.       Скрюченные в перчатках ладони обхватили голову. Перед теперь лишь слегка мутным взором замелькали образы. Древние, древнее чем он сам, словно сошедшие из самых старых рассказов какие только можно было представить.       Поле. Жаркое знойное утро. Уставшие, стёртые работой руки тянутся ко лбу, вытирают пот. Старому телу тяжело работать. Послышался чей-то голос. Севший слух мешает разобрать речь, но старик будто бы привык к чуть притихшему миру. Кто-то зовёт его по имени. Звучит оно странно, язык этот иной и Мефису не знаком, но в голове нет вопросов, лишь ясное понимание. Маленькая девочка лет пяти принесла ему хлебную лепёшку. Это его внучка.       И снова утро, снова поле. Тощие, покрытые мозолями ладони слабеют, но работа отлагательств не терпит. Ломит спину, от жары кружит голову, но нужно продолжать, иначе засуха сгубит весь урожай. До ушей доносились едва различимые обеспокоенные голоса — такие же труженики неподалеку обсуждали последние вести, дошедшие в село с одним из странников, только вот разобрать их слова не вышло. Пустое, всё равно они те ещё жалкие сплетники, их глупые речи внимания не стоят. Оставалось поработать ещё немного, а завтра — служение семье и Богу.       Поздний вечер того же дня. Большая семья садится за стол, вокруг уже горят свечи. Старший сын, уже взрослый муж, пришел сегодня с женой и детьми на семейную трапезу, поэтому народу много. Старик сидит во главе, место рядом пустует — супруга умерла уже страшно представить сколько лет назад. Лишь их дети теперь смотрят на него её тёмными глазами, такими не похожими на его голубые. Стол почти накрыт, за спиной послышался едва различимый скрип двери — то старшая дочь пришла вместе с супругом. Старый небогатый дом наполняется приглушёнными голосами, знакомыми и одновременно нет, но на сердце тепло. Видеть всех этих людей почему-то приятно, в отличие от многих прочих.       Весь следующий день — отдых в молитвах. К вечеру семья разошлась, и старика встретили опустевшие стены, застывшие во тьме. Ещё немного, скоро солнце совсем скроется за горизонтом, и можно будет зажечь свечу и прочесть молитву. Старик не очень смыслил в них, простой люд нередко был далёк от храмовых таинств, но всё же следовать вере старался. Вот и сейчас, стоило последним лучам скрыться в поле, зажёг фитиль и принялся проговаривать священные тексты, что передавались в сёлах из уст в уста. В давно привычных словах не было искренности, потому что в голове бились другие, куда более настоящие, откровенные.       Здоровье. Хороший урожай. Благополучие детей и упокой почившей супруги. Что ещё нужно старому пахарю?       Чей-то голос донёсся с улицы, но он был столь тихим, что старик не смог его различить, и он утонул в воющих за окном порывах ветра. Вздрогнул, когда послышался гулкий треск — кто-то вломился в дом! Мгновение, и вот его, старого и немощного, волокут по земле ворвавшиеся в село иноземцы. Они не церемонятся, хватают всех, кричат на своём языке, и язык этот Мефис узнал! Зазубренная когда-то до дыр латынь! Только вот старику она была незнакома, и ему оставалось лишь догадываться, что ждёт его, прижатого солдатской подошвой к земле и всех тех, кого им удалось поймать.       Старик не знал, что к утру часть жителей окропит своей кровью родную землю. Те, кто сопротивлялись, умрут быстро. А тех, кто не мог, безжалостные звери развесят на столбах. Старик не знал, что это наказание за веру, за ту честную, искреннюю молитву, за которой застали его чужаки.       Зато знал Мефис.       Знал он и то, что старик этот будет умирать долго, мучительно, что лицо его будут сжирать солнце и птицы, что всё тело стянет от собственной тяжести, жары и жажды, что останется только смотреть на тела своих детей и внуков, затерявшихся среди других истерзанных трупов. Что молить теперь придётся не о здоровье, благе и урожае — всё это растоптали вражеские солдаты. Молить придётся о скорой смерти, только вот быстро она не наступит. Ещё долго, наблюдая не один закат, он будет висеть, пока это дряхлое тело будет пронзать страшная, адская боль, и даже когда чужие стоны вокруг стихнут, это не прекратится. Останется лишь он, это жаркое солнце и боль, боль, бесконечная боль!       Как же она невыносима! Если есть на небе Господь, почему он не избавит его от этого?!       Где же Он, когда так нужен?!       — Нет!!!       Мефис не сразу понял, что слышит собственный голос. Он почему-то показался таким звучным, каким быть не мог. Перчатки касались лица, и кожей он чувствовал их прохладу. Странное чувство, искаженное пламенем лицо ничего не ощущало не одно столетие. Мысли об этом метались где-то на задворках разума, пока мытарь пытался осознать наполнявшие голову воспоминания. Сморщенный старик, лицо которого смотрело на него с холста девятьсот лет, теперь был частью этого и без того безумного рассудка. Давняя, забытая жизнь, после которой его светлой душе не было покоя.       После которой он сделал то, что сделал.       Теперь он помнил ещё и об этом.       Там, высоко, где клубились белые ватные облака, в обители чистейших душ, был его дом. Возвращение туда после леденящей смерти было словно пробуждением от кошмара. Словно тонущий наконец смог вынырнуть из мутного болота и теперь никак не мог надышаться. Жуткий адский мир! Мерзкие люди с их страшной жестокостью! Что он пережил, что взял на себя!       Только почему… Никто не смотрит на него?       Неужели… Этого было недостаточно?       Всего этого?! Было недостаточно?!       Только сейчас он обнаружил себя всё над той же расщелиной. Золотой свет, окружающий его, уходил ввысь, ломая крышу дурацкого величественного собора, и теперь сверху струились закатные лучи. Кажется, прошло всего мгновение, но за мгновение это пролетела целая жизнь! Его жизнь! Мефис отнял дрожащие руки от лица, постепенно обретающее почему-то четкость зрение поймало на себе злобный взгляд тёмных глаз. Лайя Бёрнелл смотрела на него, согнувшись на полу и смотрела злобно, с ненавистью, которая, казалось, ей неведома.       Евлалия никогда так не смотрела на него.       Впрочем, похоже, есть причина. Верно, наверняка ей открылось то же, что и ему. И потому сейчас только с ней он мог обсудить увиденное.       — Надо поговорить.       Он взошёл на плитку, и та лишь по велению её руки оторвалась от остального пола и понесла их двоих ввысь. Девушка вцепилась в разноцветные каменные выступы, пока те неслись вверх, и позволила себе приподняться лишь тогда, когда платформа замерла высоко над куполом храма, а их облики осветил розовый свет. Здесь, на высоте, гулял холодный, пронизывающий ветер, а огромный проклятый город казался совсем крошечным, но Мефис едва ли глядел вокруг.       — Нет, ты ведь видела это?! Видела, да?! Это об этом пыталась рассказать мне Евлалия?! — сдерживать свои эмоции у мытаря не было ни сил, ни желания. Он заметался по парящей над городом плитке из стороны в сторону, яростно размахивая руками. — И что ты теперь скажешь, а?! Что я хуже него?! Что я не заслужил?! Я заслужил!       Но вместо ожидаемого ответа маленькая фигурка в белом кинулась на него неожиданно, да настолько, что повалила его! Пол под ним закрошился от удара, тонкие руки сжались на шее. Перед глазами — она, разъярённая, освещённая закатным отблеском. Удар!       Белоснежный каблук прилетел ему в лицо.       — Чёрт, ты с ума сошла?! А ну отпусти!       Возмущению его не было предела! Что позволяет себе эта женщина, как смеет?! Но она останавливаться на этом не планировала. Удар! Щёки загорелись болью. Это казалось странным, у него их не было уже как больше тысячелетия…       — Да что с тобой?!       Она гневно охнула и вновь занесла обувь над головой.       — Действительно, что это со мной?! — ещё один удар! — А как ты думаешь?!       — Да прекрати же ты, ненормальная!       — Это я ненормальная?!       Удар! Лицо пуще забилось в ноющей боли.       — Ненормальная! Ты даже не даёшь мне сказать!       — Да ты уже всё сказал! Посмотри вокруг, посмотри, что ты натворил!       — Я забрал то, что принадлежит мне!       К слову, об этом! Только сейчас Мефис вдруг вспомнил о непомерной силе, льющейся по его телу. Одной мысли хватило для того, чтобы золотистые цепи, движимые его волей, обхватили девушку и оттянули на другой край платформы. Её ярости, однако, это не умолило. Всё ещё переполненная ненавистью, она злобно оскалилась, тщетно пытаясь вырваться из пут.       — Что теперь, убьёшь меня, как в прошлый раз?! Ну давай! Знаешь, я не боюсь!       — Да дьявол, какая же ты упрямая! — мытарь шагнул к ней ближе, чувствуя поступающее к горлу раздражение. — Как была неразумной бабой, так и осталась!       Он всплеснул руками.       — Я ей про одно, она мне про другое! Спрашиваю ещё раз — это видела Евлалия?!       Всё ещё скованная в движениях девушка выплюнула:       — Достаточно она видела.       — И что?! — его возмущенный тон звучал всё громче. — Скажешь, что я был неправ?! После всего того, что было, кто я, как не мученик?! Так ты тогда и сказала!       — Я тебе не Евлалия! — выкрикнула она. Попыталась подорваться с места, но ничего не вышло. — Она, может, так и считала, но не я!       Мефис почему-то замер от услышанного. Словно пытался в очередной раз принять, что перед ним не его женщина. Упущенного мгновения хватило, чтобы девушка взяла на себя смелость продолжить.       — Ты монстр! Скольких людей ты сгубил, только посмотри! Разве после этого ты заслуживаешь того, чего желаешь?! Разве может высший свет нести такое зло?!       Ах, ну конечно, жалостливая натура беспокоится о глупых должниках! Мефис этого проглотить не мог.       — Кого я там сгубил, говоришь?! Дурней этих твоих?! Да, ничего не скажешь, хороши друзья! Один продал, другой хотел купить! Сами себя сгубили! Я никого не заставлял!       — Но ты был первым.       Ха?       — Ты был первым, — с нажимом вновь повторила она, сурово глядя в его удивлённые глаза. Её лицо сейчас виделось столь четко. Просто запредельно чётко.       Но Мефис просто отвлекал себя этими мыслями от её слов…       — Это из-за тебя началось! Ты убил Лале! Из-за своих глупых обид на её прошлую жизнь! Даже после всего того, что было между тобой и…       Голос её дрогнул.       — Евлалия любила тебя! А ты-       — Да если бы…!       Мытарь отвёл взгляд. Схватился за голову, внезапно почувствовал меж пальцами тонкие локоны и вздрогнул, но внимания особого не обратил — разум занимало другое. Взор пришлось вернуть…       …потому что пока глаза были прикованы к ней, голову не лихорадило от страшного осознания…       — Да если бы она любила меня!       Слова прозвучали отчаянным, рвущимся рыком.       — Тогда она бы не умерла! Не умерла, понятно?! А она выбрала умереть! Не довериться мне, а умереть!       — Она любила тебя.       — Вся её любовь была идиотской ложью! Она врала мне из жалости! Всех вокруг жалела, и меня, нищего оборванца, заодно!       — Она любила тебя.       — Она…!       Руки его задрожали. Колени подогнулись, заставляя лёгкое тело осесть на пол.       — Она любила тебя. И ты это знаешь.       — Она просто жалела меня!       — Ты плачешь.       — Да что за вздор!       Но ладони сами потянулись к лицу. Тело била мелкая дрожь, глаза почему-то заныли и заволоклись белой пеленой, а по щекам струились…       Слёзы?       Нет, он же не мог плакать, его веки давным-давно пожгло праведное пламя!       Но он плакал.       А в потяжелевшей голове пульсировала страшная, жуткая мысль. Древняя, из глубин заплывшего за сотни лет подсознания. Мысль, которую он гнал от себя бесконечно долго.       Её слова были правдой. И он это знал. Просто боялся себе признать.       Каждый свой прожитый после её гибели день, все эти долгие сотни лет он боялся себе признать.       — У-у-у…       Мытарь обхватил себя за плечи, ощущая, как от подступивший слёз горит лицо.       — Тогда почему-у-у…       Собственный голос, рвущийся из груди, походил на волчий вой. Эту бьющуюся в самом сознании страшную тайну, которую он словно сам от себя спрятал, отогнать вновь не получалось. Она вырывалась наружу, словно дикая птица из клетки.       Евлалия его любила. Сколько бы он ни отрицал, сколько бы не старался себя убедить в обратном, знал — любила. Но никак не мог взять в толк все эти годы лишь одно…       — Почему она меня оставила-а-а…       Он шмыгнул носом, утирая лицо. Откровения, которые до этого даже не приходили на ум, слетали с языка одно за одним.       — Я хотел её спасти-и… Почему она не… Не позволила-а…       Мефис не заметил, как ослабли его путы. Лайя Бёрнелл, наконец высвободившись из них, позволила себе шагнуть к нему и сесть напротив, но он её не увидел, всё ещё настойчиво потирая веки, будто это могло ему чем-то помочь.       — Почему-у она выбрала не меня… Я был так зол… Я-я… Очень… С-скуча-ал…       Хотел бы он перестать, хотел бы заткнуть себе рот, но нет, слишком много было не высказано, слишком долго томились эти слова в бушующем, тлеющем разуме.       — Она же… Меня… Любила-а. Почему-у-у… П-почему не я-я… Скажи мне…!       Тонкие пальцы обхватили его, закованные в перчатки.       Как когда-то очень давно.       Мытарь вздрогнул и поднял глаза. Их бездны, обрамленные нелепым розовым светом, встретились вновь.       — Потому что она хотела для тебя не этого, — тихо зашептала девушка. — Она не хотела, чтобы ты стал злом. Знала, что ты можешь, но… Верила. В твою светлую душу.       — Не понимаю, — дрожащие губы с трудом шевелились. — Как… Она… Думала, её смерть мне поможет?! Да я… Я… Ненавидел… Всё это-о-о… Без неё…!       Послышался тихий вздох.       — Евлалия не хотела умирать вот так… — ладонь её всё крепче сжималась на кожаных перчатках. — Она хотела прожить с тобой ещё много лет… Но выбрала умереть, потому что не хотела, чтобы ты вершил зло своими руками.       Подумав, она добавила:       — И, знаешь… Она очень жалела об этом. И хотела вернуться к тебе.       Мытарь встрепенулся. Вскочил бы, но ослабленное хлынувшими эмоциями тело не позволило.       — Откуда ты знаешь?! — слёзы всё ещё бежали по непривычно чувствительной коже. Очередное осознание пробило грудь. — Т-ты видела…?       — Я говорила с ней, пока шёл ритуал, — в голосе её сквозило сожаление. — Она возвращалась за тобой очень, очень много раз за те девятьсот лет, Мефис…       — А я её не нашёл…       Ещё один жалкий всхлип, мытарю вновь пришлось утирать мокрое лицо.       — Ну почему-у-у я её не нашёл…       — А что бы ты сделал с ней, продал?! Убил, как Лале?! — в только что, казалось, нежном тоне теперь звучала страшная обида. Она скрестила руки на груди и вновь окинула его суровыми взором.       Но тому совсем было нечего ответить. Лайя Бёрнелл была права. Встреть он её ещё раньше, что бы это изменило? Обида и ненависть, что поселились в его душе, ни за что бы не дали прожить им счастливую жизнь… Ту, о которой она мечтала…       Евлалия была слишком светлой для него.       Стоило понять это ещё тогда…       Он бы никогда не смог её осчастливить. Ни при каких обстоятельствах.       — Ты погляди, как красиво…       Мефис оторвал ладони от лица и застал её распластавшейся по полу. Устремляя взор к небу, что сейчас заливалось яркими красками, она застыла словно на холсте. Её белое платье измялось, а мягкие волнистые локоны рассыпались по плитке, но в этом странном, совершенно иррациональном порыве она была собой. Евлалией, Лале, Лайей Бёрнелл. И сотнями другими воплощениями, чья лёгкость и мечтательность перетекала из жизни в жизнь. Повинуясь какому-то похожему рвению, он неловко, всё ещё дрожа, лёг на пол следом.       Уходившее за горизонт солнце в очередной раз разлило после себя розово-оранжевые краски, но ничего удивительного Мефис в этом не находил. Снова.       — И что здесь красивого? — он будто бы наконец сделал то, чего раньше боялся — признался в своих честных мыслях. — Небо как небо. Я девятьсот лет на него смотрел. Не понимаю.       — Дурак ты, — бросила она, всё ещё разглядывая цветную гладь.       Мефис хотел бы возмутиться, но с губ сорвалось честное:       — Я знаю.       Время застыло для них, и это было его рук дело — так уж вышло, что в них сейчас была власть над миром, поэтому этот уродливый розовый закат они могли наблюдать хоть вечность. Замершее на небосводе рыжее солнце играло своими лучами на коже, но холодный ветер пронизывал до костей, не давая согреться. В глазах играл этот приторный дурацкий цвет. На самом деле дурацким он не был. Да и закат был вовсе не уродливым.       Уродливым был Мефис. Где-то очень глубоко в душе. А может, и не очень глубоко.       Потому что, будь иначе, ничего бы этого не было.       Будь иначе, наверняка бы он примирился с потерей. Может быть, даже понял бы. А, снова встретив спустя время, был бы страшно счастлив! Не пытался бы убить, глуша собственную обиду, а попробовал снова завоевать её сердце. Может, даже отказаться от бессмертия ради их мимолётного, но ни с чем не сравнимого счастья. Ведь в этом, вроде как, ценность жизни? Ну, так считает большинство.       Может быть, это было бы правильнее. Выкинуть из головы всю эту чушь про новый мир и власть, в конце концов, где-то в лабиринте своих мыслей он знал, что ему это без неё не нужно. Подумать только, он насмехался над теми двумя олухами за помешательство на ней, но сам оказался таким же. Какая ирония.       Но изменить ничего было нельзя. Оставалось только смотреть на этот застывший словно на картине закат и оттягивать момент, за которым чёрт знает что последует. Он и сам не знал, честно, не знал, чем это всё закончится.       — Мефис.       Его имя, выскользнувшее из её уст, разрезало повисшую тишину.       — Что?       — Я хочу заключить сделку.       От услышанного он аж подорвался. Посмотрел на неё огромными глазами. Слово «сделка» вплотную вросло в его жизнь за сотни лет, но услышать его сейчас от неё было чем-то до жути странным, неправильным.       Хотя когда-то он об этом мечтал.       — Что ты сказала?       — Давай заключим сделку, — нет, ему не послышалось. Девушка всё также лежала на каменной плитке, глядела в небо и говорила об этом… Совсем буднично. — Формальную. Ты возвращаешь печать на место, освобождаешь Влада от тьмы, а я… Отдам тебе свой свет души.       — Что ты сказала?! — повторил мытарь теперь уже со страшным возмущением, в упор глядя на девушку. — Ты хочешь отдать мне свой свет души?!       В груди что-то заныло. Неприятно, тоскливо. Старые чувства его безобразной души, что пребывала в свете, но ей было мало.       Зависть.       Зависть к тому, кого почему-то вознесли до непомерно высокого статуса! Почему?! Почему Его?! Чем он был лучше?! Старик ведь так страдал на земле, но кто помнит его адские муки?! А этого запомнили все. Ну конечно, он ведь азур, да непростой! Изначально иной, оставил свой след на земле на тысячелетия!       Только вот где справедливость?!       — Почему нет? — её голос вырвал его из нахлынувших мыслей. — Если он тебе нужен.       Чистое, лазурное сияние. Высший свет. То, о чём Мефис действительно мечтал. Когда-то очень давно. То, ради чего пошёл на риск и был наказан советом Элизиума очередной жалкой земной жизнью. Той, что он проживает до сих пор. Неужели он заслужил это? Неужели не заслужил сиять?! Перед глазами вновь молнией пробежали последние мучения старика. Заслужил, ещё как заслужил! Только вот…       — Нет! — он отскочил назад, словно опалённый пламенем. — Нет, ни за что!       Мытарь вновь заметался из стороны в сторону. Поймав на себе удивлённый девичий взгляд, лихорадочно задышал и ткнул в девушку пальцем.       — Знаешь, что ты сейчас делаешь?! Ты жертвуешь собой! Снова! И ради кого?! — теперь он указал на себя. — Ради меня?!       Он бродил по платформе как загнанный в угол зверь и никак не мог унять свой гнев.       — Ты всегда делаешь всё в угоду другим! Пробовала хоть раз жить для себя?! Делать хоть что-то для себя?! Не ради других! Мне твоя жертва не нужна!       Девушка вновь положила голову на камень. Глаза её, стеклянные, уставшие вновь устремились в небо.       — А может, я делаю это не ради тебя, — произнесла она тихо, безучастно. — Может, я впервые делаю что-то для себя за все эти жизни.       Но Мефис её словам не внял.       — Что за дурацкие отговорки ты придумываешь? Думаешь, я поверю тебе? Да ты всегда жила ради кого угодно, но не-       — Я устала.       Столь неожиданные слова заставили его смолкнуть. Он посмотрел на нее удивлённо, пытаясь прочесть на восковом лице хоть что-то. Но оно было непроницаемым.       Словно мёртвым.       — Может, я и не помню всех этих жизней… Я и жизнь Лале то не то что бы вспомнила. Посмотрела от первого лица, так сказать. Знаешь, это как смотреть кино на большом экране… Хотя нет, погоди, ты знаешь, что такое кино?       — Да знаю, — буркнул он, обижаясь. — Продолжай.       — Так вот эти видения были чем-то похожи на фильм. Но только вот им они не были, в том то и дело. А жизни Лале и Евлалии были далеко не единственными, что прожила моя… Душа. Я их не помню, но каждую грузом ношу с собой.       Она протяжно вздохнула. Протянула руку к небу в каком-то страшно знакомом ему жесте.       — На самом деле, я всегда ощущала нечто подобное. Просто никогда не понимала, откуда это. Словно не живёшь, наблюдаешь. И это… Тяжко. Слишком много жизней, похоже, миновало, чтобы чувствовать хоть что-то по-настоящему.       Её круглое лицо украсила тоскливая улыбка.       — На плаву держат люди. Семья, друзья, те, кому могу помочь. Чужие истории, но никогда не мои собственные.       Теперь эти тёмные глаза блестели. Будто бы от подступивших слёз. Или это действительно были они?       — Я бы хотела узнать, что это такое — жить собственную жизнь, а не быть маяком для несчастных. Хочу прожить долго, а не внезапно умереть в рассвете лет.       — Ч-что?       Мытарь не понял. Девушка заулыбалась ещё печальнее.       — Азуры живут не больше тридцати трёх. Ты не знал?       — Не знал…       Прежние, до этого хорошо знакомые события складывались мозаикой в совершенно новую картину.       — Она бы в любом случае умерла, — а Лайя Бёрнелл его не жалела, — Не тогда, так потом.       На языке завертелась очередная новая правда.       — Она умерла тогда, потому что была азуром…       — Наверное.       Она умерла лишь потому, что то была природа её души.       А Мефис все эти годы обвинял её в этом.       Повисло тягучее молчание. Недолгое.       — Я устала… Быть такой. Наверное. Не знаю, как Лайя Бёрнелл я, наверное, не так много сделала, но…       — Ты сделала достаточно.       Мефис сделал к ней ещё один шаг. Взглянул сверху вниз в её каменное лицо.       — Я заберу твой свет. Если он тебя тяготит.       Услышав столь желанные слова, она словно ожила, подскочила.       — Сначала договор Влада. О, и Мехмеда!       Лицо мытаря некрасиво скривилось от хлынувшего возмущения.       — Этого ублюдка, ты серьезно? Ты вообще помнишь, что он пытался сделать с тобой? Чёртово азурово-       — Ты тоже много чего натворил, — процедила девушка сквозь зубы, хмурясь. — Но Евлалия тебя простила. А Лале простить Мехмеда уже не сможет. Так что дай мне уже закончить эту историю.       — Не получится, — он скрестил руки на груди, но, поймав на себе темнеющий взор, поспешил оправдаться. — Договор Влада заключался на время, в нём есть условия расторжения. С Фатихом иначе, его сделка бессрочная. Даже если б хотел расторгнуть, не смог бы.       Но девушка молча продолжила пронзать его хмурым взглядом. От того по спине пробежал неприятный холодок.       — Ты думаешь, я блефую? Я тогда подземелье не врал! Да я вообще не вру! Я же мытарь, не картёжник какой-нибудь.       — Владу ты тоже не соврал, конечно же, — в её тоне сквозила ирония. Мефис раздражённо отмахнулся.       — Не соврал! Внимательно надо смотреть, что подписываешь! Давай уже прекратим этот бесполезный разговор. Хочешь разорвать договор? Да пожалуйста!       Он взмахнул рукой, и ввысь из самых глубин храма взмыла ещё одна каменная платформа, застыв чуть поодаль от той, где стояли они. Влад Дракула в своём жутком, но что ни на есть истинном обличии лежал на ней обессиленный, лишённый сознания. Девушка охнула, увидев друга столь истощённым.       — Всё нормально, — но Мефис поспешил её успокоить. Вновь махнул ладонью, и тот вмиг пришел в себя.       — Влад! — увидев его вновь обретающее цвет (серый, правда) лицо, она улыбнулась, но улыбнулась как-то беспокойно, словно зная, что за этим последует. Монстр поднялся и тут же бросил на Мефиса злобный, полный ненависти взор красных очей.       — Мефис!       — А это Лайя Бёрнелл, — мытарь с раздражением указал на девушку. — Ну, всё? Ни у кого здесь нет слабоумия? Отлично, время расторгнуть договор.       — Ч-что? — сдавленный голос чудовища дрогнул в удивлении. Девушка же счастливо расплылась ему в улыбке.       — Скоро ты будешь свободен, Влад.       Ох, как же раздражает.       — Лайя, что он тебе сказал? — но чудовище её не слушало, насторожено глядя на мытаря. — Он лжец, ему нельзя верить!       — Ой, да что ты? — Мефис раздражённо нахмурился. — Решил поделиться горьким опытом? Поздновато. Ты собираешься разрывать сделку или тьма тебе жить уже не мешает?       Но тот его словно бы не слышал. Как заворожённый, смотрел на девушку, как будто виновника всех его бед тут вовсе не было.       — Лайя, какой ценой?       — Поверь, — улыбнулась она вновь. — За годы работы Мефиса, это его самая взаимовыгодная сделка. Ну же, ты мне веришь?       Её рука потянулась к нему. Смиренное молчание Дракулы стало ответом, и мытарь, закатив глаза, притянул его платформу ближе. Так, чтобы эти двое могли соприкоснуться.       — На самом деле никакого ритуала не требуется, — речью полились знакомые до дыр рабочие фразы. — Нужно лишь ваше добровольное согласие. Огласите каждый свою волю.       Он щёлкнул пальцами, и перед ними вновь возник старый контракт.       — Я, Лайя Бёрнелл, желаю избавить Влада Дракулы от тёмного контракта, повинности тёмный и его чёрной силы.       — Я, Влад Дракула, желаю освободиться от контракта, службы демонам и тьмы.       — Я, мытарь Мефис, объявляю о выполнении всех условий сторонами и расторгаю договор с Владом Дракулой.       Стоило последнему слову мытаря слететь с уст, витающий в воздухе свитой сгорел в мгновение ока. Настолько быстро, что тот даже не успел испугаться.       — Соедините руки.       Не то что бы ему хотелось этого лицезреть, но того требовало освобождение от тьмы. Когтистая лапа соприкоснулась с тонкой девичьей ладонью.       — Я буду вечность благодарен тебе за это.       — Хватит с нас вечности. Со всех нас.       Вокруг монстра забушевал черный дым, но быстро истлел под лазурным сиянием, словно гонимый. Искажённое тьмой лицо валашского господаря постепенно приобрело человеческие черты. Те, которые, если честно, Мефис и не помнил.       — Лайя, получилось.       Он прижал ладони к лицу, едва ли сдерживая свой счастливый порыв. Мытарь в очередной раз закатил глаза.       — Ну всё, хватит сантиментов, — он махнул рукой, и платформы бывшего должника понеслась вниз.       — Нет, Лайя!       — Влад!       Но его фигуру, как бы сильнее она не примыкала к краю парящей плиты, уносило вниз.       — Боже мой, Мефис! Это же опасно! Он разобьётся!       Она метнула в него обеспокоенный злобный взор. Мытарь от ехидства не удержался.       — Я не обещал, что он выживет, — но увидев, как девушка тянется за второй туфлей, всё же пожалел об этом. — Шутка! Чёртова шутка! Ты вообще понимаешь юмор?       — Вообще не до шуток! — она встала с пола и отряхнула своё платье. — Если он пострадал-       — Да всё с ним в порядке! Уверяю тебя, сама потом убедишься!       Он раздражённо провел руками по голове, вновь удивляясь своим же волосам. Вздохнул.       — Теперь печать, — послышался звонкий голос.       — Слушай, как я выгляжу?       Девушка похлопала ресницами.       — Что, прости?       — Не пойму, я всё ещё в теле Эвана или как… — он накрутил прядь чёлки на палец. — Он вроде… Не блондином был… Не помню.       — Да вроде ты… В своём теле, — она совсем не поняла к чему был этот вопрос, но из вежливости всё же ответила. — Ты вообще о чём?       — В своём это в смысле…? — и правда, что за чушь? Какая разница, каким она его видит? Вот уж действительно. — Ладно, не бери в голову. О чём мы? Ах да, печать.       Он подошёл к краю плиты. И это было так странно — своими руками сейчас отпустить то, к чему он так долго шёл. Мысли о силе, вершащей судьбы мира, занимали его голову почти полторы тысячи лет. Сначала в благоговении перед Падшим Ангелом, затем в рьяном желании взять власть в руки уже самому.       Но теперь всё это казалось лишь пылью. Сном, помутнением, долго мучившим его разум. Всё, что изводило его сотни лет, что, как он думал, заставляло жить — дурь.       Вздор. Бред.       — Волею моей и силой пусть печать вернётся на место. Под защиту до назначенного ей времени.       Из тела словно вынули сердце! С резком толчком золотистые строки выступили из груди и поспешили вниз. Туда, во тьму, где когда-то очень давно началась эта история. Ощутив, как тяжелеет тело, Мефис взглянул вслед золотому сиянию, но вмиг ослабевшее зрение успело увидеть лишь скрывшийся за куполом храма блестящий отблеск. Лицо вновь привычно стянуло уродливыми буграми.       — Так вот оно что, — он прикоснулся к лицу, туда, где только что были щёки. Теперь на их месте вновь резались неказистые шрамы. — Эффект печати. Что ж, жаль.       Он повернулся к девушке, ничуть не стыдясь своего истинного образа. Ту как будто бы тоже ничего не смутило.       — Теперь твоя очередь.       Лайя Бёрнелл подошла ближе. Протянула бы к нему руки, но что-то её вдруг озадачило.       — Сними перчатки.       Мефис вмиг напрягся.       — Это ещё зачем?!       — Тебе нужен свет души или нет?       — Ладно-ладно, — буркнул он. — Не ворчи.       — Кто это здесь ворчит?       — Да всё, понял я!       В груди неприятно защемило, когда дрожащие ладони обнажились одна за другой. Они были безобразными, всё такими же безобразными какими он их помнил. Древние ожоги, стянутые некрасивой кожей, не просто изувечивали руки, а стали их частью. Но даже тогда, среди них он всегда умудрялся отыскать тот самый, первый. Между большим и указательным пальцем правой руки. Оставленный когда-то отцом.       Пустое.       — Ну?       Она схватила его за руки. Сильно сжала, но Мефис словно этого не ощущал. Последний раз его оголённые ладони касались лишь её.       Руки её были тёплыми. Нет, даже горячими. Обжигающими, как огонь! Но только вот свет, струящийся по ним, был не пламенным, а лазурным! Настоящим, чистым! И свет этот, переливаясь по её хрупкому телу, плавно, медленно перетекал к нему.       Это было ни с чем не сравнимо. Не яркая всеобъемлющая сила, ещё недавно наполнявшая его, а нежная ласка, на которую только способен человек. На которую, как ему казалось, никто по-настоящему не способен.       Мытарь заглянул в темные глаза.       Нет, всё же на свете была одна такая душа. Сияющая, прекрасная.       Только теперь сияла не она. Теперь сиял Мефис. Благодаря ей.       — Что же это…       Он смотрел, как светятся его ладони и не мог поверить! Словно бы всё наконец встало на свои места!       — Смотри! Смотри, я сияю!       Словно бы душа, что не могла найти себе место веками, теперь обрела покой.       Их руки разомкнулись, яркий свет скрылся под обожжённой кожей, но ласковое тепло всё ещё наполняло грудь. Оно как будто было родным, как будто всегда принадлежало ему. Только вот…       — Ой…       Ноги девушки вдруг подкосились, но Мефис успел её поймать.       — Тихо. Держись.       — Всё нормально, — она устояла, вцепившись ему в плечи, тут же сморгнула мимолётное головокружение.       — Точно?       — Да.       Отпустив его, Лайя Бёрнелл заглянула ему в глаза. Сейчас они, как и тогда, виделись ему чёрными, но теперь Мефис знал — в них есть маленький карий отблеск.       Узнал бы он это когда-нибудь, не произойди этого всего?       Девушка, уже держась ровно, шагнула ближе к краю, глядя на уходящее солнце. Теперь небо стелилось синевой, время вновь зашагало вновь.       — Чем теперь займёшься?       — Не знаю, — Мефис ответил честно. — Но теперь всё на своих местах.       Верно. Теперь мир словно обрёл какие-то новые, до этого неведомые ему очертания. Всё вокруг перестало казаться омерзительным.       Вот какого это — сиять?       Он шагнул вслед за ней.       — Знаю одно — мне отныне нет места ни в тёмном мире, ни среди людей. Только наверх.       Только вот как?       — Ох, точно…       Девушка пошуршала складками платья. Из скрытого кармана что-то сверкнуло медным отсветом.       — Евлалия просила кое-что тебе передать…       Она протянула ему медальон. Знакомый, знакомый до страшной жути!       Он же спрятал его в глубинах своей души! Как же… Как же у неё получилось достать его?       — Говорят, что любовь рождает особую связь между душами. Переплетает их навсегда. Там, в твоих владениях, я встретила Евлалию не потому что она часть меня…       Девушка посмотрела на него и улыбнулась. Лучезарно, искренне, как, казалось, больше никогда не должна была ему улыбнуться!       — А потому что частичка её души сохранилась и в тебе.       — Что…       — Ну, что ж, — она настойчиво положила украшение ему в руку. — Теперь её свет полностью принадлежит тебе. И этот медальон, уж не знаю зачем, но…       — Я знаю.       Он усмехнулся. Покрутил в руках незатейливую вещицу, когда-то символ его особого положения при Юстиниановом дворе. Но сейчас она была гораздо важнее, чем прежде.       И та часть её души, что жила с ним всё это время, об этом знала.       Знала, что в ней таится.       — Хах, ну какая же ты… А ключа у тебя случайно от него нет? А то уже не знаю, чего от тебя ожидать.       — Ключа…?       Девушка вновь потянулась в карман. В её руке блеснул такой же медный ключ. Тот самый! Мефис, увидев его, несдержанно вскрикнул:       — А это у тебя откуда?! Я спрятал его в доме отца!       Она задумчиво прошлась пальцем по медной ребристой бородке.       — Те развалины? Да как-то случайно наткнулась. Уже и забыла о нём.       Мытарь рассмеялся. Громко, несдержанно. Смех его был горьким, безнадежным и почти истеричным.       Он знал, к чему всё идёт.       Знал, чего ждёт от него Евлалия.       — Дай мне.       Всё ещё посмеиваясь, мытарь взял ключ в свои руки. Прокрутил его в заржавевшем замке. Тот поддался с трудом, и крохотная створка со скрипом открылась. В руке тонкой нитью отразилось уходящее солнце.       — Игла…?       — Она… — его голос, снова привычно осипший, дрогнул. — Зашила мне ею рукав… Незадолго до…       Створка захлопнулась. Сжав иглу в руке, Мефис, подцепив остальными пальцами тонкую цепь, надел медальон на девичью шею.       — Он твой.       — Но Евлалия просила…       — Он всегда был твоим. Носи хоть иногда.       — Тяжёлый, — девушка сжала его в руках. — Не смогу носить часто.       — Я знаю.       Резкий порыв холодного ветра заставил поёжиться обоих. Помыслив, Мефис стянул плащ и накрыл им нежные плечи.       — На этот раз я виноват. Слишком лёгкое платье.       — Мне не холодно.       — Это я тоже знаю.       Он вдруг развернулся и зашагал к противоположному краю. Отсюда, украшенный вечерней синевой, открывался вид на Босфор. Именно таким он видел его сотни лет назад из окна своего дома, стены которого страшно давили на юный, взбалмошный разум. Тогда он мечтал о вершинах, тогда мнил себя великим умом, но всё это…       Всё это было пустое.       — Мефис!       Его окликнул знакомый, срывающийся голос. Мытарь оглянулся. Белое платье в этой нарастающей мгле отливало знакомой синью. Самым что ни на есть для неё привычным цветом.       — Что ты собрался делать?       Она искренне беспокоилась о нём. О том, кто однажды её уже убил и ещё недавно собирался сделать это снова.       Вдруг захотелось упасть на колени, упасть и молить о прощении! За принесённую боль. За страшную ношу, длинною в вечность. Это всё, казалось, что он мог сделать для неё!       Но губы произнесли иное:       — Если тебе интересно… — он говорил это, глядя в глаза Евлалии. — У Алексея было всё хорошо. Он вырос, женился, завёл детей. Дело его цвело. Умер во сне стариком.       Из груди вырвался смешок.       — Но это не моя заслуга. О нём позаботился Александр.       Скрюченные пальцы разомкнулись, и игла, полетев вниз, исчезла. Шаг — и следом за ней исчез и Мефис.       — Но…       Лайя сама не заметила, как присела. Порыв ветра заставил почувствовать холод мокрых дорожек на щеках.       — Ты… Хотя бы интересовался…       Она всхлипнула и отвернулась. Ноги её, босые, свесились с края парящего пола, за горизонтом мелькнул последний луч света. Мелькнул и скрылся, погрузив мегаполис во тьму.       — Лайя.       Послышался едва ли уловимый звук шагов, совсем лёгкий. Утерев лицо, она подняла голову. Рафаэлла присела рядом.       — Это было самое правильно решение. Ты спасла всех нас… Спасибо тебе, — она ласково тронула её за плечо. — И… Мне жаль.       — Это…       Она трудом сдерживала подступающие слёзы.       — Это не мои чувства… — прошептала Лайя. — Это плачет Евлалия… Не я…       — Всё хорошо, — Рафаэлла притянула её к себе, обняв. Тёплые руки сомкнулись на её плечах, но грели не они.       Грел чёрный плащ.

***

      Солнце всё ещё жгло и било в глаза, когда мытарь и его госпожа вышли на узкую каменистую дорожку. Здесь нужно было пройти десять локтей, тогда путь поведёт их сквозь ветвистые деревья к дому. Мефис пропустил девушку вперёд и поплёлся следом. Кое-что не давало ему покоя.       — Ты какой-то смурной, — она чуть замедлилась, не дойдя до столь желанной тени. Мытарь же и вовсе замер на полпути. Девушка беспокойно оглянулась.       — Мефис?       — Всё ещё пытаюсь вспомнить, что мне снилось… — проговорил он себе под нос. — Там было что-то про…       — Говорю же, днём всегда одна дурь снится, — Евлалия потянула его за руку. — Ну же пойдем!       Касание кожи — словно удар молнией! В голове вихрем замельтешили картинки. Будто из книг, только вот были они про его жизнь. Но какую-то странную, далёкую, как будто за плотным стеклом…       — Подожди! — он резким движением отдёрнул руку. Евлалия замерла, непонимающе хлопая глазами.       — Что такое?       — Я… Я вспомнил, — неуверенно заговорил мытарь. — Там, во сне, была ты… Только другая, словно… Нет. А ещё я пытался…       Язык как будто запнулся.       — Тебя убить.       — Мефис, это…       — И я убил! — воскликнул он, сам же страшась своих слов. Схватился за голову. Одна лишь мысль об этом холодила кожу!       Нет, это невозможно…! Он бы никогда…!       Он же её так…       — Мефис, это был не сон.       Мытарь поднял на неё взор. В столь любимых глазах застыли слёзы, но круглое лицо украшала улыбка.       — Ч-что? — едва ли слышно спросил он.       — Тебе не приснилось, — её рука вновь коснулась оголённого запястья. — Помнишь?       В голове запестрили… Нет, не картинки, воспоминания!       Самые что ни на есть настоящие.       — Нет… Нет, это неправда…       Но правдой они были, сколько бы уста не рвались отрицать.       — Нет, пожалуйста, нет…       По щекам побежали горячие слёзы. Но этого же не могло-       Мефис коснулся своего лица. Вместо привычно растерзанной кожи почувствовал гладкое тепло.       Нечто похожее он ощутил совсем недавно.       Перед тем, как умереть.       — Евлалия…       Голубые глаза встретились с её оленьими. Большие, тёмные, столь чётко ему видимые, они полнились слезами.       — Это правда был не сон, — его горло сдавил нарастающий ком. — Я т-тебя убил…       — Это в прошлом, — заговорила она, всё ещё улыбаясь. — Теперь всё будет иначе.       — Ч-что будет? — в груди затрепетал животный страх. — Ты знаешь?       Нежные пальцы потянулась к его лицу и аккуратно утёрли мокрые щёки.       — Ты проживёшь новую жизнь. Возможно, трудную, даже очень, но-       — Н-нет! — голос предательски дрожал. — Зачем мне снова отправляться туда? Т-ты же здесь!       В голове закрутились приносящие надежду мысли!       — Я теперь тоже азур! Я тоже сияю, как ты! М-мы можем вместе взойти наверх, вместе сиять! Я-я… Я, неверное, только об этом всегда и мечтал! Быть там вместе с тобой!       Его руки сжались на хрупких плечах, но госпожа не пошевелилась. Всё так же гладила его лицо, словно любуясь. В последний раз.       — Нет, Мефис, я не могу, — она слегка покачала головой. — И ты это знаешь.       Воспоминания вновь вспыхивали одно за другим.       Закат. Крохотный город под ногами. Белое платье. И сияние…       — Нет, нет-нет, не может быть…!       Он упал на колени, вцепившись пальцами с синий подол. Посмотрел с мольбой снизу-вверх, больше не в силах сдержать своих слёз.       — Пожалуйста! Умоляю тебя, пойдём со мной! Пожалуйста, Евлалия, родная моя, пойдём!       Голос его срывался, молил. Но девушка, застыв иконой, лишь с сожалением касалась его лица.       — Ты ведь знаешь, меня здесь нет, — она поджала губы. — Я всё ещё там, на земле. Мне больше нет места в высшем из миров.       Нежный, ласковый тон, но слова — словно нож! Онемевшие губы, теряя надежду, спросили:       — Это з-значит, м-мы больше никогда не встретимся…?       Она кивнула. Сердце ёкнуло с болью, будто умирая вновь.       — Не говори так! — мытарь отчаянно замотал головой, сильнее впиваясь в ткань её одеяния. — Не говори так, прошу!       — Мефис, я больше не азур.       — Нет!!!       Он плакал. Громко, отчаянно рыдал, чувствуя, как мокнет ткань от его слёз. Но остановиться не мог.       — Зачем мне это всё… без тебя-я…? Зачем?! Мне без тебя ничего… не нужно!       — Мефис, — она вдруг опустилась к нему и обхватила за лицо. Горячие руки касались таких же горячих щёк, заставляя смотреть на неё. По круглому лицу струились слёзы.       — Я всегда буду рядом с тобой, — её ладонь коснулась его груди. Там трепетали что-то новое, незнакомое, но в то же время такое по странному родное… — В этом свете. И в твоей душе, крохотной её частью.       — Но…       — Я отдала тебе свой свет для того, чтобы ты смог прожить ещё не одну жизнь, — тонкие пальцы путались в пшеничных волосах. — Пожалуйста, живи, Мефис. Стань тем, кем хочешь быть.       — Т-тогда… Мы сможем встретиться вновь?       — Я не…       — Через тысячу жизней! — вновь сильнее цепляясь пальцами в подол, сорвался он, заставив девушку вздрогнуть. — Через тысячу, через сколько угодно…! Милая моя, чудесная, прошу… Не уходи навсегда, я без тебя не смогу…       — Хорошо… — неуверенно проговорила Евлалия. — Может быть, через тысячу жизней…       — Да…!       Мытарь притянул её к себе резким порывом. Услышав тихий всхлип над ухом, сжал сильнее в последних объятиях.       — Этого достаточно… Я стану… Л-лучше… — проговорил он дрожащими губами. — Достойным тебя. Обещаю. Только не плачь… Пожалуйста, не плачь, не надо…       — Хорошо, — шепнула она. — Х-хорошо, я не буду…       — И живи… — теперь шептал он в ответ. — Долго живи, для себя, как ты мечтала. Твори, будь счастливой, я тебя прошу…       Пальцы его гладили пушистые локоны, голову кружил знакомый до страшной боли аромат лаванды. Тепло хрупкого тело обжигало огнём, но в нём хотелось сгореть дотла, как когда-то очень давно. Хотелось навсегда запомнить это мгновение, хотелось вновь остановить время, чтобы задержать эту прекрасную девушку в своих руках хотя бы ещё на миг. Но оно шло. Даже здесь, после смерти, шло неумолимо.       — Тебе пора.       — Ещё немного, умоляю тебя…       — Ты не можешь остаться…       — Я знаю, но ещё немного…       Руки, столь любимые, ласковые, разомкнулись, и ему пришлось повторить тоже самое. Они вместе поднялись с колен и взглянули друг другу в глаза. В последний раз в этой жизни. Губы коснулись губ. Нежно, отчаянно, вырывая из груди уже мёртвое сердце. Но Мефису было не жаль — оно всё равно принадлежало ей. Всегда принадлежало.       Отпустить её сейчас словно значило умереть ещё раз. Но он это сделал. Отстранился плавно, с трудом разжимая ладони. Их тут же обдало холодом.       — Прощай, Мефис.       Бывший мытарь улыбнулся. Искренне, насколько позволяла ему выцветшая душа.       — До встречи, любовь моя.       И теперь образ его, обессиленный, мёртвый, скрылся в тени зелёных ветвей.