Глава 15

22 ноября, суббота, 06:27 Гермиона резко открыла глаза. Густая темнота давила на грудь, а удары сердца оглушали и дезориентировали. «Бежать! Надо бежать! Выбираться!» Ведьма неловко перекатилась на бок и уперлась локтем во что-то мягкое. «Что за…» Тело, словно налившееся свинцом, тут же перестаёт подчиняться командам мозга. Все, что Гермиона может – это поверхностно дышать открытым ртом, выталкивая воздух лишь силой воли, и беспомощно наблюдать, как при каждом выдохе подпрыгивают выбившиеся из косы кудряшки. «— Это всё лишь в Вашей голове, миссис Грейджер. Вы должны считать. Считайте. — Я… Док.. Гр… — Считайте, Гермиона!» «Раз, два, три, четыре, раз, два, три, четыре». Пара кругов уходит в пустоту, следующие три на то, чтобы, понять, где находится бесполезное, покрытое испариной и оцепенением, тело. Взгляд, наконец, фокусируется на белом хлопке постельного белья. «Подушка. Это просто подушка. Ты в безопасности, ты в гостиничном номере». Гермиона прислушивается: в комнате тихо, за дверями спальни тоже, только шум дождя, что скрадывают стеклопакеты, нарушает гробовую тишину. И эта тишина по всем законам логики должна успокаивать, но отчего-то лишь сильнее наращивает удушающее чувство тревоги. Гермиона пытается вдохнуть поглубже, и в это уже мгновение леденящий ужас пронзает позвоночник: «Здесь кто-то есть!» Ведьма выхватывает палочку из-под подушки и бросает в темноту «Люмос максима». Белёсый свет, разливаясь неровными волнами, подсвечивает знакомые очертания: открытая сумка с вещами у двери, небрежно брошенная рубашка на спинке стула, косметичка на тумбочке трюмо. Комната выглядит также, как и поздней ночью, когда Гермиона ложилась в кровать. Однако эта нетронутость обманчива. Она словно намеренно подчёркнута, дабы скрыть нечто, чего здесь быть не должно. «Этот запах…». Света палочки катастрофически не хватает, и ведьме мерещится, что тёмные углы скрадывают вовсе не тени. Она взмахивает трясущимся во мраке огоньком, и плотно задёрнутые гардины разъезжаются. Спальня предсказуемо пуста, но ведьма готова поклясться, что чувствует чужое призрачное присутствие. Запах ладана, высеченный в памяти, благодаря воскресным мессам, которые Гермиона исправно посещала с родителями до одиннадцати лет, отчетливо различим в уже привычных запахах номера. С каждым новым вдохом он становится всё слабее, словно за мгновение до того, как ведьма открыла глаза, источник этого запаха исчез. Но от этого аромат не делается менее реальным. Вдруг в голове всплывает образ: то пограничное ощущение, неотличимое от сна, будто она слышала шёпот перед пробуждением, какие-то слова у самого уха, на которые так остро отреагировало тело. «Но это невозможно. Невозможно, черт подери! Кингсли же сказал, что номер защищён! Ага, да. Также он уверил, что у тебя будет высококвалифицированный адекватный напарник, а само задание –лёгким и безопасным». Ведьма передёргивает плечами, силясь сбросить наваждение. Но интуиция упряма; она верещит, продолжая отчаянно сдавливать черепную коробку: «Здесь точно кто-то был! Ты не можешь так ошибаться! Просто не можешь!». Словно в издёвку, события вчерашней ночи проехались локомотивом по сознанию, усиливая и без того нарастающее чувство раздражения: вчера она тоже была уверена в существовании негласных границ, неприкосновенных, как святыня и такие же свято-единых для всех. «Ты можешь ошибаться. Еще как можешь. На самом деле, ты только и делаешь, что ошибаешься». Зная себя и помня его, ведьма ожидала жёсткой словесной перебранки, по правде говоря, форсировала её. Однако даже в самых диких фантазиях не могла предположить, что Малфой применит к ней магию, что «этот некогда трусливый сопляк посмеет». И его поступок, та решительная лёгкость, с которой он его совершил, не только обличил наивность её убеждений, но и раздавил взрослую гриффендорскую человечность, которой Гермиона привыкла гордиться: «Ты не выше этого, вовсе нет». И с болезненным отчаянием, ведьма, наконец, признаёт: она могла бы поступить также. Хотела бы поступить также. «Я, чёрт возьми, жалею, что не сделала этого первой!». «Лицемерка… Чёртова лицемерка!» Внезапно мозг цепляется за какую-то шероховатость во вчерашних событиях. Крохотную, свербящую деталь, которую Гермиона подсознательно ощущает, но не может осмыслить. Она щурится, по привычке закусывая ноготь большого пальца. Зубы соскальзывают, клацая друг об друга, и этот монотонный звук позволяет сконцентрироваться, возвращаясь к началу их с Малфоем стычки вновь и вновь. Догадка близко, она вертится где-то на краю воспоминаний, и Гермионе хватает нескольких закольцованных виражей, чтобы выхватить её из потока сумбурных мыслей. «И как я не поняла раньше?!» То, что у этого, состоящего из сплошного эгоизма, человека был глубоко личный мотив, ведьма понимала с самого начала. Однако то, какой властью над ним этот мотив обладает, стало для неё настоящим открытием. «Это же так очевидно, Гермиона! Он боится. Он чертовски напуган! Потому что…» Осознание вбрасывает в кровь адреналин, и ведьма начинает часто дышать. В глазах темнеет, и на секунду ей кажется, что она на грани обморока. «Он и сам дал непреложный обет». Ещё вчера Гермиона оценила степень его подготовленности к их встрече, но за собственными сумбурными переживаниями не смогла её проанализировать: Малфой не просто не доверял бывшему идеологическому врагу, подсознательно видя угрозу, он вполне осознанно стремился к контролю. Именно поэтому рассказал про Джинни, пытаясь тем самым вынудить ведьму поменять связного и лишиться точки опоры в виде Гарри; по этой же причине он задался целью и смог нарыть пару постыдных фактов её биографии. Однако во всей этой педантичной стратегии был существенный просчёт: Малфой не учёл природу её характера. Все его попытки шантажа, призванные принудить к безропотному послушанию, на деле лишь сильнее распаляли. «Я пообещала стараться, но после всех стараний, мне плевать, с каким результатом я появлюсь на пороге кабинета Кингсли. А вот ему нет. Какой же должна быть нажива, если Малфой добровольно заглотил крючок…» Гермиона с силой сжимает простынь в кулаках. «Он что, серьезно считает себя умнее?! Чёрта с два, мудила! Я никогда не проигрывала! Никогда!». Магия искрится на кончиках пальцев от переполняющей решимости, и Гермиона с удивлением обнаруживает, что привычная апатия, без потуг и мученических попыток, трансформировалась в непреодолимое желание заставить напыщенного самоуверенного говнюка признать, что без неё он беспомощен и бесполезен. «Без меня он – грёбанное ничто». Сам того не осознавая, Малфой смог сделать то, чего не смогли ни друзья, ни зелья, ни даже всесильный доктор Грин за долгие годы кропотливых монотонных усилий: она, наконец, чувствует. И неважно, что доминирующей эмоцией является злость. «Точнее сказать, единственной. Да плевать! С этим тоже можно работать!». Эта злость с каждым новым витком мыслей ширится, вытесняя страхи и сомнения, так долго терзавшие ведьму, и после стольких лет эмоциональной стагнации, освобождение опьяняет. Она, словно очнулась после продолжительной комы, и теперь, голодная и одичавшая, требует реванша за все упущенные годы. «Ладно, Малфой, поиграем». Ведьма едва заметно приподнимает палочку и смотрит на появившийся циферблат волшебных часов: до завтрака еще час. «Аристократический кусок дерьма наверняка будет пунктуален», поэтому она разрешает себе никуда не спешить. Откинувшись на подушку и прикрыв глаза, Гермиона вытягивает ноги в попытке унять злость и сбросить мышечное напряжение. Но в эту же секунду тупая тянущая боль между рёбер заставляет вновь замереть. «Чёртов сидячий образ жизни! Чёртовы панические атаки! Чёртов Малфой и его чёртов Ступефай!» Ведьма делает несколько рваных вздохов и скатывается с постели. «Папа всегда принимал душ после интенсивных тренировок, говорил, что это лучшее лекарство от молочной кислоты». «Папа…» Гермиона не произносила этого слова несколько лет. 22 ноября, суббота, 08:15 В вестибюле холла третьего этажа, пока ведьма ждёт лифт, лёгкий дискомфорт в грудине, с которым, казалось, справился контрастный душ, резко перерастает в боль. Всего лишь мгновение, но настолько ощутимое, что Гермиона дёрнулась, приложив запястье к груди. «Даже Ступефай нормально наложить не может, косорукий идиот». Она надавливает на ребра, пытаясь нащупать эпицентр этой боли, когда раздаётся приглушенный писк, и двери лифта открываются. «Ну какого…» В глубине кабины, привалившись к поручням стоял самый молодой и самый смазливый представитель шумной компании из лобби бара. «Интересно, он нашёл в итоге Польшу на карте?» Его внимание было полностью поглощено экраном мобильного телефона, что давало ведьме возможность рассмотреть его получше. При ярком свете и без бокала спиртного он выглядел ещё моложе, чем показался ей вчера, и больше походил на выпускника старшей школы, который по глупой случайности перепутал отели, оказавшись здесь вместо выпускного бала. Но вот он поднимает глаза, и Гермиона осознаёт, что если он и похож на старшеклассника, то всем чем угодно, только не взглядом. — Ты едешь? Это «ты» полоснуло, молниеносно породив враждебную предвзятость. Вздёрнув бровь и намеренно не торопясь, ведьма шагнула вглубь кабины. Она, как и полагается воспитанной английской леди, встала вполоборота, выдерживая джентельменское расстояние. Это значительно мешало разглядывать, зато отменно подчёркивало степень её отвращения к отсутствию манер и панибратской манере общения. Однако «этот сопляк» даже не заметил эмоционального моноспектакля, он уставился на ведьму, откровенно разглядывая. — Ты ведь из БриджСтоунХауз? Он говорил с сильным американским акцентом, заглатывая окончания слов. «Еще одна небрежность, за которую его можно придушить!» — И что меня выдало? — Угадааал, — он протягивает «а», делая это нарочито пошло. И ноты в голосе нелепо контрастируют с ангельскими кудряшками пшеничного цвета на его голове, — репортёр, значит. — Библиограф. — Одна и та же хренотень, знаешь. Ведьма прикрывает глаза и старается как можно незаметнее выдыхать через чуть приоткрытые губы. «Ему ведь не больше двадцати. Буйство гормонов. Молодость творит революции. Кто это сказал?» — мысли скачут, обостряя нервозность – «Неважно. Лучше вспомни себя в двадцать». И эта идея, призванная снизить градус собственного накала, становится тем бензином, что льют в пламя, пытаясь потушить: пока для её подруг из обоих миров самым сложным вопросом оставался выбор подходящего оттенка помады к платью на предстоящем свидании, она в свои двадцать была вынуждена зализывать раны в кабинете целителя разума и принимать кучу рецептурных зелий, без которых не способна была даже выйти за пределы собственной квартиры. — Нет, не одна и та же. — Я не силён в книжных делах. Зато знаю толк в красоте, — он широко улыбается, оголяя ряд белоснежных ровных зубов. «Наверняка, он чертовски гордится этим фаянсом». Ей кажется, что пренебрежение, с которым она рассматривает этого самодовольного юнца осязаемо, но, по какой-то необъяснимой причине, не для него. «Не может же он быть настолько тупым». Американец щурится, облизывая нижнюю губу и протягивает руку. — Я – Микки. Ведьма медленно переводит взгляд на выжидательно застывшую в воздухе ладонь, усиливая неловкость своим бездействием. «И почему красивая внешность никогда не идет в комплекте с мозгами?!». Вдруг перед глазами появляется лицо Малфоя, его выражение, в тот момент, когда он забирал ключ от номера из рук Меган. И эта вспышка вызывает извращённый отклик в солнечном сплетении. — Гермиона. Ведьма безразлично отворачивается к стене, так и оставляя ладонь «малолетнего выскочки» висеть в воздухе где-то между их телами. — А ты дерзкая детка... Даже не спросишь откуда я знаю, что ты репортер? — Библиограф, — всё менее сдержано цедит Гермиона. — Неважно. «Дыши! Твою мать, просто дыши!». – Грёбанное чудо, ты знаешь, что ввалилась в мой лифт оч вовремя, — «О, еще одно эгоцентричное существо. Малфой, Меган, этот обрубок человека. Сколько же вас ещё по периметру этого чёртова отеля?!» —Думал, мне уже придётся шарить по номерам. — Я прям-таки нарасхват. В приглушённом тоне разговора смех ощущается скрежетом иголки по стеклу. — Ага, хорошая шутка. Но… Он не успевает договорить: наконец, на табло загорается спасительная цифра один, и Гермиона фактически просачивается в щель открывающихся дверей, стремясь оказаться как можно дальше от раздражающего представителя нового света. — Да погоди, — Микки не сдаётся: он стремительно выходит следом и пытается схватить ведьму за предплечье. Но в отличие от всех предыдущих разов, когда её хватали в похожей манере, в этот она с силой отдёргивает руку, не позволяя прикоснуться к себе. — Ты всё равно не доберёшься до Джареда раньше, чем я тебе разрешу, так что не брыкайся. Левую сторону грудины опять простреливает боль, в висках нарастает пульсация мигрени, вызванная чужой бестактностью и необходимостью её терпеть. «Кстати, почему?!». Если ещё несколько минут назад ей казалось, что она достигла предела своей раздражительности, то этот юнец выкручивает датчик за пределы возможного максимума, и раздражение превращается в тёмную вязкую ярость. — Повтори-ка? Видимо, эти перемены явственны настолько, что становятся, наконец, очевидны даже для столь «туго соображающего» человека, как он: Микки делает шаг назад. — Слушай, у нас такие порядки, знаешь. Ты в любом случае должна пройти сначала через меня. Ничего личного. — Сложная система фильтрации? — Эм, — он недоумённо моргает, и Гермионе кажется, что она с большим успехом могла бы вести эту беседу с обезьяной, — Ничего сложного, всё по лайту. Просто я должен быть уверен, что он будет удовлетворён. «Да вы, блять, издеваетесь надо мной?!». Двусмысленность всех произносимых Микки слов, помноженная на вчерашний монолог Малфоя, в котором он красноречиво обрисовал все возможные, по его мнению, способы работы Гермионы, заставляют последнюю взреветь: — Боже, да сделай уже что-нибудь с формулировками! Пустынный холл разносит крик, вынуждая нескольких сотрудников обернуться. Микки краснеет, но совершенно точно не от смущения. Его взгляд, который на мгновение показался растерянным, вдруг становится острым и разнузданно нахальным. — У тебя проблемы с пониманием, знаешь. Твоё издательство должно было передать инструкции. «И тут у нас инструкции, замечательно!». — Очевидно, у нас проблемы в структурных связях между отделами —твои рекомендации не дошли. Но ты можешь написать претензию, и тебе вышлют извинительный брелок. По мере того, как ведьма отпускала тормоза собственной сдержанности, Микки делался все более дёрганным. — Сначала я посмотрю, как Джаред сольёт тебя. — Если ты ждёшь от меня мгновенного обожания, то тебе придётся дать больше вводных. Ты кто нахрен такой? — Я, нахрен, личный ассистент того парня, ради которого ты сюда прикатила, сечёшь? Так что в твоих нахрен интересах стать моим лучшим другом, иначе, нахрен, ты уедешь ни с чем. Таких вводных хватит? Ведьма молчит. Она смотрит в ставшее совершенно отталкивающим лицо напротив, как в зеркало, и размышляет о причине, по которой столь важная часть её сущности в итоге оказалась загнанной и запертой в самом тёмном углу собственного сознания такое бесконечное множество лет назад. «Приличные девочки не поддаются неполезным эмоциями, милая», — кажется так говорила Молли. «Жаль, что она не уточнила, какие именно из них полезные». Ведьма вдруг понимает, что она, как истинно приличная девочка, на всякий случай подавляла все эмоции, заталкивая их поглубже. Скрывала за безликими костюмами и юбками «допустимой длины», одобренной Молли, за предлогами не задерживаться, возвращаясь вовремя одними и теме же каминами: «дабы не потерять ещё больше...». «Ну и как успехи?» Уродливая истина заключалась в том, что эти эмоции, во всём их многообразии, сжатые прессом совести, изо дня в день неизменно порождали лишь одно: злость. «Но быть эгоисткой и выбирать себя – это не постыдно, чёрт подери!» И вот копившаяся годами злость сейчас хлещет из перенапряжённого, непригодного для хранения такого её количества, тела, стирая ту, кем Гермиона приучила себя считать. Микки же расценивает паузу по-своему: — Ты должна была найти меня ещё вчера, а вместо этого я выясняю через Меган, что твоя репортёрская задница встряла в какое-то дерьмо по дороге, и ты не появишься ни на обеде, ни на ужине. — Мы могли бы выпить в лобби, но ты был слишком занят. Гермиона с садистским наслаждением наблюдает, как черты лица напротив искажаются ещё сильнее. — Слушай, детка, я пока ещё пытаюсь быть дружелюбным, но ты ходишь по краю. Сбавь-ка обороты. Твоё издательство знатно проебалось, и я твой последний шанс сделать свою работу хорошо. Так что не выделывайся и пошли на завтрак. Гермиона могла бы стереть это самодовольство с юного лица одним взмахом волшебной палочки, с лёгкостью могла бы сломать нос, как уже сделала однажды на третьем курсе с другим. «Жаль, вчера не успела. Любопытно, остался ли у Малфоя шрам…» — Для журналистки ты туго соображаешь, знаешь? — Я библиограф, чёрт возьми! И мне надо взять талоны на питание! — Какие нахрен талоны! У меня вип статус, — он задирает рукав джемпера, демонстрируя браслет золотого цвета, — у випов отдельный зал и своё меню, а не сраный шведский стол в общем свинарнике. Я не зря советовал дружить со мной. «Неужели хоть кто-то действительно продавался за это?!» Внезапно Микки подмигивает, подтверждая правоту догадок ведьмы. — Нас ждёт высокомолекулярная кухня, детка, — и из его уст эта фраза звучит, так, словно она заведомо исключает любую вероятность дальнейшего спора. «Приличные девочки не спорят, милая». «Да…Только вот оказалось, что я вовсе не приличная девочка, Молли!»