Глава 14

22 ноября, суббота, 02:08 Спустя полчаса вялых пререканий, два остывших блюда и бутылку вина, они, наконец, выходят из ресторана и идут по опустевшему лобби в сторону лифтов. Гермиона задумчиво скользит взглядом по столику, с которым было связано самое яркое воспоминание сегодняшнего дня и обкусывает сухие губы. Внезапно она чувствует боль, и солоноватый привкус крови смешивается со слюной на языке. — Чёрт – выпаливает ведьма, прикладывая пальцы и надавливая на рану. Видимо, всё это время Малфой наблюдал за ней, потому что прямо над ухом раскатами грома раздаются слова: — Я предложил хороший вариант. Ты получаешь осуществление своей пубертатной мечты, — он кивает в сторону всё того же столика, — а я – доступ к носителю артефакта. Гермиона тушуется, слегка краснея. — Мы не знаем наверняка, является ли он артефактом. Это просто теория, и весьма сомнительная, кстати. Однако попытка сместить фокус внимания, затянув Малфоя в интеллектуальный спор, проваливается: — Развлечения настолько претят твоей ханжеской натуре? — Что, прости? — Пытаюсь понять, также ли ты аскетична в вопросах удовольствий, как была в школе. — Не делай вид, что хоть сколько-то знал меня в школе. И речь не об удовольствиях, а о способах получения информации. — В твоём случае речь как раз об удовольствии. Просто ты пока не хочешь этого признавать, — он искоса смотрит на её левую руку, — Мы ведь уже договорились, что никто не узнает о том, что здесь происходит, так почему ты артачишься, как какой-то кентавр? — Если это намек, то я его не улавливаю. В любом случае, высокие моральные принципы Гермионы Грейджер выступают против твоего чертовски дерьмового варианта. — О, никто не ставит под сомнение твои высоченные моральные принципы. Я оптимист, а не глупец. Но ведь я и не предлагаю тебе позвать его к себе в номер. Переступить порог собственной опочивальни почитательница Г.Грейджер не может позволить никому, кроме библиотечной литературы, правда? Это звучит максимально приближенно к тому, что он говорил ей когда-то. Те же пикировки и разминания в злословии, та же саркастическая издёвка в голосе и почти привычная резкость слов. Почти. Но если отбросить эту школьную шаблонность, к которой она так упорно пыталась свести Малфоя, то можно было подумать, что он подтрунивает над ней. — К нам в номер, — Гермиона делает неопределённый жест рукой и хмурится, — мы можем уже перестать это обсуждать? В голосе совершенно точно сквозит неловкость, которую нет сил маскировать, и Малфой ожидаемо хватается за неё, тянет, словно петлю из старого свитера. — Ты никогда не приглашала мужчину выпить? Они идут так близко, что он через раз задевает её плечо своим предплечьем. — Я никогда не приглашала незнакомого мужчину выпить. — Вы знакомы. — Всё ещё нет, Малфой. — Я владею легилименцией. Помнишь об этом? Она действительно помнила, как среди прочих его многочисленных талантов, скрупулёзно перечисляемых стороной обвинения на заседании Визингамота, ее поразили лишь два. — А еще ты отменный оккульмент, весьма впечатляюще, да, — ведьма устало трёт лоб, — Сделай одолжение, воспользуйся уже ей и отстань от меня с этими гипотезами. Но он задаёт свой следующий нелогичный вопрос: — Зачем приглашать выпивать знакомого мужчину? — А зачем приглашать незнакомого? Они доходят до вестибюля с лифтами, и Малфой, нажимая кнопку, разворачивается к ней лицом. — Чтобы сделать его знакомым и больше никогда не приглашать. — Я предпочитаю прямо противоположенный порядок. — Только не говори, что ты настолько одержима предсказуемостью. Ведьма оставляет без внимания его комментарий, меткость которого скорее успокаивает, чем задевает. — И с чего бы я перехотела звать его вновь? — Он стал тебе знаком и больше неинтересен. — Мы ведь всё ещё о людях говорим, Малфой? Или уже о книгах? Потому что такой сценарий меня связывает только с книгами, но никак не с людьми. Он снова разворачивается к ведьме в пол оборота, задевая плечом, и, кажется, теряет всякий интерес к дальнейшему обсуждению. — У всех свои недостатки, Грейнджер. В этот момент раздаётся сигнал приехавшего лифта и спустя мгновение двери разъезжаются, открывая вид на огромное зеркало в кабине и их отражение в нём. Гермиона смотрит в упор, сглатывая слюну, ставшую вдруг похожей на крошёное стекло. Вид настолько сюрреалистичен, что ей кажется, что это сон. Просто один из запредельно странных кошмаров, который отличается от, всё ещё терзающих, образов войны, но от этого не менее страшный. Она словно видит со стороны дикость происходящего, в очередной раз поражаясь тому, насколько легко увязла в навязанных обстоятельствах, безропотно принимая их. «Тряпка! Ты воистину безвольная тряпка, Гермиона!» Ведьма делает шаг в сторону, пытаясь увеличить расстояние между телами и стереть очевидность собственной неуместности рядом с этим человеком. На этот раз она делает это осознанно, как нечто жизненно необходимое. «Между нами должны быть тысячи километров и столько же классовых пластов!». Но в ту же секунду Малфой берет её за предплечье и подталкивает внутрь кабины, словно у него срабатывает рефлекс на все её попытки дистанцироваться, как у охранника на конвоируемого преступника с маниакальным желанием сбежать. Дверь лифта бесшумно закрывается, и он опускает свою руку. Она ощущает неприятное давление в месте прикосновения и едва заметно трясёт рукой, в бесполезной попытке его сбросить. Гермиона хочет сказать, чтобы он прекратил её лапать, прекратил хватать. Но на самом деле он не делал ни первого, ни второго. Он просто… Контролирует эмоционально пиковые точки, каким-то образом улавливая их, словно в этот момент она начинает фонить. А вот подчиняется она добровольно, и этот факт обескураживает. «Третий раз за вечер», и вместо гневных слов ведьма выталкивает из лёгких воздух. Чужое прикосновение и собственное добровольное подчинение этим прикосновениям возвращает в тело напряжение, даже накал. Последний сочится из неё суетой движений, которую ведьма пытается сдерживать, но не в силах подавить до конца. Её взгляд мечется от стены к панели кнопок, электронному табло с указанием этажей и опять стене, а пальцы мелко дрожат. Они молча выходят, молча идут по коридору до своего номера, молча заходят внутрь. В нос ударяет запах ароматизатора и чистящего средства. Гермиона, не разуваясь, минует небольшой коридор, слышит глухой хлопок закрывающейся двери и придирчиво окидывает взглядом номер в попытке отвлечься. Просторная гостиная по гостиничному скудно обставлена. Только самое необходимое: два кресла с кофейным столиком между ними, тумба под телевизор, на которой вместо телевизора стоит радиоприемник. «В точности, как в квартире Джинни» — с изумлением подмечает Гермиона. Судя по звукам, Малфой продолжает возиться в маленьком коридорчике. Вдруг раздается бряцанье металла, и ведьма оборачивается, наблюдая за тщетными попытками чистокровного педанта уместить ботинки в шкафчик для обувных щеток. «Малфой и маггловский мир – звучит многообещающе…» — она самодовольно хмыкает, возвращая своё внимание гостиной: по правую и левую руку, прямо напротив друг друга, располагались две двери из тёмного дерева. «Спальни». Ещё раз окинув пространство беглым взглядом, Гермиона окончательно убеждаться в отсутствии других дверей, а значит у каждого из них действительно будет своя ванная комната. «Так жить можно». Она почти расслабляется, подумав о том, что ей не придется справлять нужду в опасной близости от аристократического сноба, который, казалось, напрочь лишён физиологических потребностей, как почувствовала движение за спиной: Малфой нависал, в нетерпении ожидая, пока она закончит визуальную инспекцию и пропустит его внутрь номера. Он тяжело дышит, словно намеренно ударяя потоками воздуха в макушку и плечо, подгоняя. Ведьма упрямо медлит, не желая уступать, но в это же мгновение тело накрывает тяжелой аурой чужого раздражения. Оно осязаемо настолько, что Гермиона всё же делает несколько шагов вглубь гостиной, стремясь поскорее выйти из этого токсичного облака. «Неужто какой-то чертов шкафчик смог сделать то, чего так и не удалось мне». Внезапно Гермиона замечает белый конверт на кофейном столике, которого не было еще минуту назад. — Малфой… — шепчет с придыханием ведьма, пока тот копается в своей багажной сумке, оставленной швейцаром у стены, — Малфой! — Что? – звучит холодно и резко. — Там конверт. — И? — И его там только что не было. — И что тебя так поражает? — То, что мы в маггловском отеле. И магии здесь быть не должно! — Да ну, правда? Тогда будь добра, пойди на улицу и закопай свою палочку под ближайшим кустом, примерная ты отличница. Только пометь куст, а то придётся попотеть, когда будем уезжать. Гермиона вымученно смалчивает, силясь не поощрять его попыток сорвать раздражение на ней. «Но этого чертовски мало для успеха…» — А ещё лучше, начни наконец соображать. Если оно появилось только сейчас – значит оно для нас. Сделай одолжение, – он закачивает реплику пренебрежительным жестом ладони, указывая в сторону столика. Гермиона закрывает глаза, считая до пяти. Потом до десяти. И еще до пятнадцати. Наконец, паузы становится достаточно, чтобы в очередной раз «быть выше этого». По прикосновению к бумаге, ведьма безошибочно угадывает отправителя – такой же на ощупь была бумага из приглашения в Министерство. Но лист, сложенный вдвое, девственно чист. Гермиона смутно осознаёт, что это очередная загадка, к которой надо подобрать ключ. Однако, перегруженный мозг отказывается генерировать идеи. Сзади раздаются шаги: Малфой опять подходит необоснованно близко, фактически упираясь ей в лопатки, и хмуро взирает на тот же самый лист, что и ведьма. Затем сдавленно, словно через плотно сжатые зубы, цедит: — Как вы передавали сообщения в Ордене во время войны? — Откуда ты…? — Как? – его голос звучит утомлённо и жёстко одновременно. — Через монеты. — Что активизировало чары? — Прикосновения. — Ну так коснись его, Грейджер! — Если ты не заметил, то я уже! — Обеими руками, Салазар! Его раздражение, наконец, заражает её: она с силой сжимает края листа обеими руками и ждет несколько секунд, готовая уже победно отхлестать им по лицу Малфоя, как вдруг на бумаге проступают чернила и знакомые завитки букв. «Уважаемые мистер Малфой и миссис Грейджер, поздравляю вас с первым днём. Надеюсь, он был продуктивным» «Да ты издеваешься....» — проносится в голове. «Хочу прояснить несколько деталей, которые мы не успели обговорить в связи с моим скоропалительным отъездом. Несмотря на ваше недовольство, которое, заверяю вас, хорошо визуализируется даже на расстоянии, штаб Министерства по планированию операции продумал каждую деталь, а значит в конечном итоге я смею рассчитывать на благодарность». «Какой тактичный намек не высовываться…» «Во-первых, у вас один номер на двоих». «Своевременное предупреждение…» «Это вынужденная необходимость. Мне будет спокойнее, если вы оба будете находиться в непосредственной близости друг от друга на протяжении всего времени, которое потребуется для завершения миссии». Кингсли никогда не использовал дополнительные меры предосторожности, если в этом не было железобетонно доказанной надобности. Во всяком случае так было во время войны. «Вряд ли он мог изменить привычкам… Или всё же мог? Он ведь превратился в параноика, Гермиона! А что если нет…» тогда это означало лишь одно: в первую встречу Кингсли намеренно усыпил ее бдительность, выторговывая согласие, однако теперь у него не было причин скрывать истинное положение дел, а значит «у тебя все же есть основания достать палочку со дна своей безразмерной сумки и впредь не убирать её далеко». «Во-вторых, вы окружены магглами на маггловской территории, и чем меньшая площадь подвергнется магической трансформации, тем проще нам будет контролировать это пространство. Ваш номер надежно защищен всеми возможными магическими заклинаниями и это единственная точка в отеле, куда могут аппарировать получившие особый допуск волшебники, и откуда в случае экстренной необходимости можете трансгрессировать вы – остальная площадь находится под магическим куполом. Также в этом помещении вы можете без опаски пользоваться магией, но более нигде без веской на то причины или разрешения. На отель наложены отслеживающие чары, в случае использования магии аврорат получит сигнал и, исходя из серьезности применённого заклятья, приступит к штурму и вашей эвакуации. На последней строчке акцентирую особое внимание мистера Малфоя». «Любопытно…» «Таким же способом ваши связные будут прибывать для обмена информацией. Это позволит сохранять конфиденциальность и оставаться незамеченными. На это время номер подвергнется заклятью незримого расширения, которое активизирует прибытие волшебников, поэтому будьте, пожалуйста, бдительны – в номере не должны находиться посторонние. Встречи будут проходить раз в два-три дня, в зависимости от ваших и наших успехов. Также мы снабдили вас магическим радиоприемником. Он настроен на определенную волну и служит средством односторонней связи. Каждый день в десять вечера вы оба или один из вас обязаны находиться рядом на случай, если нам понадобиться передать какие-то важные сводки или предупредить о незапланированных визитах ваших связных. Но мы не можем гарантировать защищенность данного канала от внешнего вторжения, поэтому настоятельно рекомендую вспомнить детские игры в шарады; боюсь, эти воспоминания вам пригодятся. Также хочу напомнить, хоть близость леса и даёт нам некое преимущество, всё же совы остаются исключительно экстренным способом связаться со мной. Теперь о Вашей просьбе, миссис Грейджер…» В этот момент, ведьма с силой прижимает листок бумаги к груди и резко разворачивается, упираясь взглядом в черноту водолазки. «ЧертовКингсличертовКингсли!» — Дальнейшая информация предназначена исключительно для меня. Спасибо Малфой, можешь продолжать распаковывать вещи. Я тебе расскажу, если будет что-то существенное. Она тараторит, предусмотрительно не поднимая взгляд выше Малфоевских ключиц, и пытается отойти на безопасное расстояние. — Хрена с два. Что там, Грейджер? – голос звучит ровно, однако в этом спокойствии сконцентрирована вся опасная шаткость её положения. — Я же сказала, это касается только меня. — Не вынуждай подходить и вырывать этот драклов конверт из твоих рук. После разговора в ресторане ведьма не испытывает иллюзий относительно джентельменской обходительности Малфоя, особенно если дама для него – не дама вовсе, а пустое место, поэтому Гермиона сильнее прижимает письмо, продолжая инстинктивно пятиться. — Не лезь, Малфой. Серьёзно, тебя это не касается. В это мгновение происходит то, чего ведьма никак не ожидала: в руках Малфоя, словно из воздуха, появляется палочка. И ведьму больше потрясает сам факт наличия этой палочки, ведь в последний раз Гермиона видела ее в Выручай-комнате Хогвартса во время финальной битвы, чем то, что он целится ей прямо в грудь. Малфой легко перехватывает древко, чуть прокручивая, и продолжает спокойно смотреть в глаза. Она дерзко смотрит в ответ, отчего-то уверенная в том, что если его тонюсенькая кишка и способна превратить угрозы в действия, то у неё есть в запасе как минимум десять последних предупреждений, за которые она непременно придумает спасительный выход. Однако Малфой удивляет: он молча рассекает вертикально воздух, произнося «Ступефай» и, подумав немного, добавляет «Дуо». Следующее, что чувствует ведьма – это глухой удар собственного тела об пол. Малфой не спеша подходит, присаживаясь на корточки, и аккуратно, стараясь не касаться её, вынимает из прижатых к груди ладоней лист. Из этого положения ей хорошо видно его лицо. Он мрачнеет, пока взгляд бежит по строчкам, а она недвижимо захлебывается в собственной беспомощности. Вдруг кожу щеки опаляет влага. И Гермиона запоздало понимает, что плачет. Это глупо, но она ничего не может поделать. Усталость, шок, обида, обманутая самонадеянность, разочарование и сотни других, не вычленяемых из общего хаоса, эмоций смешиваются в единый коктейль, взрываясь позорными слезами, вытекающими против воли. Его голос разрезает тишину, звуча надтреснуто и сухо. — Зачем тебе понадобился Уизли? — Даже если бы она могла ответить, то все равно предпочла бы молчать. Но он лишает ее и этого: Малфой упирается кончиком палочки в точку над ключицей, и Гермиона чувствует, как по телу разливается покалывающее тепло. — Мне переформулировать вопрос? Упростить? Малфой не церемонится. Каким-то шестым чувством ведьма понимает, что он на пределе своего терпения: это письмо выпарило остатки самообладания, и одно единственное неосторожное слово способно сорвать последний хлипкий предохранитель. Где-то во временном промежутке между вестибюлем и номером нечто стало причиной, вытолкнувшей Малфоя за пределы самоконтроля, и этим нечто совершенно точно был не ящик, как наивно полагала Гермиона. Этим нечто была она сама. Ведьма предпринимает жалкую попытку отмотать назад недавние события и проанализировать их, но даже сама мысль об этой необходимости утомляет до смерти. Её будто окутывает саваном, и Гермиона сдаётся. Она продолжает лежать, пялясь в потолок и подсчитывая количество точечных светильников. Затем приподнимает голову, стягивая порядком надоевшую резинку и тянет волосы у корней, пытаясь сбросить болезненные ощущения с кожи, и опять откидывается на пол. Этого затишья хватает, чтобы собраться с силами перед неминуемым столкновенем. — Что во фразе «Это тебя не касается» было непонятно, Малфой? – ведьма медленно переводит взгляд, упираясь в стальной холод серых глаз. Он испытывающее изучает её, словно пытаясь проникнуть в разум или действительно проникает; усталость и эмоциональное напряжение превращают её в легкую добычу, но впервые за минувшие тридцать лет ей безразлична собственная уязвимость. И если сейчас он копается в её воспалённом мозгу, то едва ли она вообще смогла бы это почувствовать, а он – хоть что-то там разобрать. — Малфой, а ты можешь считывать мысли только волшебников или твои способности и на магглов распространяются, — как-то отрешённо любопытствует она. Он едва уловимо дёргается, словно её слова затронули нечто запретное. Лицо ожесточается сильнее, или Гермионе так только кажется в тусклом свете ламп. — С самой первой минуты ты только и делаешь, что усложняешь и без того охренительно сложное задание, Грейнджер. У нас всего две недели, 14 грёбаных дней на то, чтобы подобраться к объекту и найти способ вычленить артефакт. А ты, как дисфункциональное существо, страдаешь и ноешь, носишься со своими претензиями, как с чем-то неимоверно важным. Но это всё неважно. Ничего, блять, не имеет значения, кроме конечной цели. Так что соберись и сделай свою часть работы. Потом можешь хоть захлебнуться в уныньи – вообще насрать. — Мерлин, Малфой, ты так напряжён... — Гермиона придаёт своему голосу напускной задумчивости, даже ленцы, — И почему же, позволь узнать тебе так важен результат нашего маленького дружного тандема? Он поднимается, неприятно хрустнув коленом, и продолжает все также холодно изучать лежащую на полу ведьму. Вдруг в его глазах появляется что-то еще. Сначала едва заметное, но вот уже эта эмоция превалирует над холодностью и даже злостью. — Я так понимаю, что записка, которую ты так незаметно отправила из мастерской, предназначалась Кингсли и содержала в себе это романтично-меланхоличное дерьмо. Встреча с мужем, серьёзно? Под его брезгливым взглядом мысль о Роне вызывает боль, словно свора голодных собак набрасывается на её сердце, разрывая то в клочья. «Муж… Хотя бы этого он пока не знает». — Что тебе пообещал Кингсли взамен на принесенный в зубах артефакт, Малфой? Что могло замотивировать тебя настолько? Малфой разочаровано качает головой, явно собираясь сказать что-то, но сдерживается. Он резко отходит к стене, где стоят их сумки и, судя по шуршащему звуку, подхватывает свою, собираясь уйти. Наконец Гермиона устало поднимается на логтях и произносит: — Твоя маниакальная одержимость эти делом прямо-таки красная тряпка перед лицом моего любопытства, и если бы ты меня знал лучше, то не стал бы так откровенно ей размахивать. Теперь же я выкручу твои чертовы яйца, но добьюсь ответов. Поверь, я тоже могу быть крайне целеустремленной, просто цели у нас разные. Слова производят нужный эффект: он замирает и, медленно разворачиваясь, смотрит в упор, как-будто бы удивлённо и даже растерянно. — Я был недостаточным мудаком? Требуется увеличить градус для твоего комфорта? — Мне требуется, чтобы ты начал отвечать на вопросы. И если для этого тебе необходимо быть мудаком – я переживу. Не впервой. Гермиона совершенно точно ощущает щелчок, с которым происходит сдвиг внутри Малфоя. Он запрокидывает голову, надменно взирая с высоты собственного олимпа, и делает шаг в её сторону. Затем еще один, и еще, пока не упирается своими ногами в подошву её кед. Его взгляд становится по животному хищным, словно он рассчитывает количество усилий, требуемых для смертельного броска, и это впервые по-настоящему пугает. — Что ж, слушай сюда: с завтрашнего дня ты начнешь отыгрывать собственноручно созданную легенду с такой самоотдачей, что даже я поверю в твою заинтересованность. За завтраком ты испепелишь этого патлатого хрена и при первой же возможности позовешь его выпить. И если ты хочешь сохранить свой брак, то дашь заднюю – Уизли здесь не место. — Я же сказала... — Заткнись, Грейнджер — рявкает Малфой, и Гермиона давится своими же словами, — Ты всё та же исполнительная отличница, какой всегда и была, поэтому заканчивай дорисовывать себе грани. Тебе не надо думать, просто делай что говорят, без экспромта, чётко по инструкциям – ты ведь их так любишь, — он елейно улыбается, — Все банально: если я скажу пить, будешь вечера напролёт сидеть на гребаной терассе с прилипшим к ладони бокалом и накачиваться, скажу волочиться — будешь бегать за ним и караулить за каждым углом. Скажу идти в номер – пойдешь. Скажу раздеться, лечь на кровать, раздвинуть ноги и думать о благополучии магической Англии, ты сделаешь и это. Его слова звучат не просто жёстко, а фанатично жестоко. Они ударяют по самоуважению, разнося его в щепки. На мгновение ей кажется, что она задремала, но мгновение проходит, а Малфой остается стоять, все также взирая на неё сверху вниз. И до ведьмы наконец доходит какой именно видит её Малфой. Она чувствует мерзкий привкус унижения от его категоричной слепоты ко всем её достижениям, высоким интеллектуальным способностям, талантам, регалиям, ко всему, что делает её — ей. Он свел их все к похотливому знаменателю, указывая на совершенно конкретное место. И самое абсурдное, что из всех возможных кандидатов, именно она на эту роль подходит меньше всего. Но по каким-то причинам он продолжает игнорировать этот факт, словно сломать её, запихнув в несоразмерные рамки, прям как свою обувь в ящик для щеток, было для него делом принципа. — Ты здесь для того, чтобы использовать преимущества своего женского тела, твои слова — не мои. Так в чём проблема? Вы же, гриффендорцы, отчаянные ребята, способны на самопожертвование во имя великой цели, а наша цель самая что ни на есть великая. Так что время жертовать, Грейнджер. Тик-так, тик-так. Ну подумаешь, методы стали… Взрослыми, — он окидывает её вполне недвусмысленным взглядом, — но ведь это на благо мира, ради такого не зазорно. А если ты и дальше продолжишь строить из себя недотрогу, то я заставлю тебя, Грейджер, Мерлином клянусь, заставлю. Он улыбается, как-то вымученно снисходительно, поправляя ремешок портпледа на плече. — И что ты сделаешь? Наложишь Империус? Накачаешь зельями? Ведьма продолжает сидеть на полу, защищая остатки своего достоинства и волю к сопротивлению, готовая наброситься на Малфоя, урвать хотя бы один единственный удар, до того, как он скрутит её или банально обездвижит — в отличии от её послушно убранной волшебной палочки, его до сих пор надёжно зажата в правой ладони. — Если вся твоя хвалёная стратегия сводится к тому, что тебе нужна банальная шлюха, надо было сказать раньше! Мы бы легко нашли замену! Даже уговаривать бы не пришлось! Ни тебе, ни ему, да вообще ни одному мужику в этом чертовом отеле! Но я — самый неподходящий вариант! И ты, чёрт подери, знаешь это! Ты знаешь!! Знаешь, что я никогда не соглашусь! Так какого черта, Малфой?! Последние слова она уже выкрикивает, глядя прямо в его самодовольное лицо, по которому проходит рябь ехидства. Она тяжело дышит и молится, молится, молится. «Ну давай же, дай мне малейший повод, говнюк». Спустя минуту, когда ведьма уверена, что он уже не ответит, Малфой вдруг начинает говорить. Медленно и вкрадчиво, как обычно нашептывают комплименты. — К моему огромному разочарования, ты, Грейджер, — единственный вариант. Но хвала Кингсли, он обо всём позаботился, избавляя меня от необходимости извращаться с методами принуждения. Спину прошибает электрическими разрядами догадки, и под этим триумфальным хищным взглядом ведьма понимает, что следующий его бросок будет для неё действительно финальным: — Ты ведь дала непреложный обет. И зная нашего Министра, ни Империус, ни зелья не понадобится. Отличницы ведь всегда обещают стараться, верно? — Малфой склоняет голову к плечу, задумчиво смотря на неё, — и последнее: ответ на твой вопрос «Да», я умею читать мысли магглов. Именно поэтому я уже знаю наверняка, что ты сдашься. Ты очень скоро сдашься: против него у тебя ни единого шанса. И, о Салазар, с каким же наслаждением я буду наблюдать за этим твоим падением. И чем яростнее ты сопротивляешься, тем ярче будет мое ликование. Дружеский совет бывшего одноклассника: лучше убеди себя, что сама приняла такое решение, пока не поздно и все еще есть для этого возможность. Это примирит тебя с неизбежным, понимаешь? Он ухмыляется, смотря на поражённую ведьму несколько секунд, а затем бесшумно скрывается за дверью своей спальни.