Часть 1:Уступка. Фатальная ошибка. Пролог

Дождь лупил по асфальту, по плечам, по рукам, мёртвой хваткой вцепившимся в руль Сузуки. Мотоцикл повело по мокрой дороге, и Смерть как будто ещё громче, чем раньше, захохотала где-то над самым ухом. Где-то на перефирии слух улавливал визг сирен машины Марата, который ради брата нарушал протокол, используя служебную машину в своих целях, как только получил сообщение. Большой Обуховский мост было видно ещё задолго до того, как Родион выскочил в полосу въезда на него. Забрало уже давно было залито яростным погодным явлением, и попытки протереть его рукавом мокрой косухи не увеньчались успехом, но яркие огни огромного моста помогли безошибочно рассмотреть силуэт, вид на который заставлял лёгкие гореть, а сердце заходиться в обезумевшем припадке агонии. Самой настоящей. Душа умирала. Сердце болело и кровоточило, осознавая, что ему уже не спастись. Родион не смог спасти ни себя, ни её. Их «мы» вот-вот грозилось обернуться траурным шествием катафалка до ворот Пискаревского кладбища, ведь отец Серафины не позволил бы похоронить дочь неизвестно где. Обязательно сделал бы так, чтобы она лежала рядом с частью своей души, которая своей смертью привела их сейчас на середину проклятого моста. Чувство вины способно уничтожить всё живое, оставив тебя лишь пустой убогой оболочкой, выбрашенной на обочину жизни доживать отмеренное в бесполезных попытках жить, а не существовать. Родион как никто знал это, поэтому безошибочно разглядел полтора года назад и пытался спасти. Как, неожиданно обретённые братья, поднимали со дна его самого. Как и сейчас пытался, бросив её любимого коня прямо посреди дороги, разгоняясь всё быстрее, чтобы она не сделала. Чтобы дала шанс спасти то, что у них было. – Раф! – Шлем полетел к мотоциклу, который освещал его высокую фигуру, отбрасывая тень на неё. Прекрасную. Осунувшуюся. С обезумевшим взглядом загнанного ягнёнка. В тонком белом сарафане, который Разумовский подарил ей прошлым летом. В лицо которой лупили косые капли, но он почему-то был уверен – это не просто дождь. – Я пришёл... Я нашёл тебя. Умоляю, иди ко мне. Ты не виновата! Так должно было случиться, чёрт возьми. Ты не была одна! Я есть. Я помогу тебе. Мне хватит сил спасти тебя! Умоляю, солнце, иди ко мне. У тебя вся жизнь впереди. У нас. – Родя? Я слышу тебя... Видимо, так выглядит смерть? Это не тишина. Это иллюзия присутствия человека, которого ты безумно любишь, но который отказался от тебя. – Звук её голоса как пуля из свинца, которая прошла на вылет в самое сердце, а болезненная вера, что Фина уже умерла, как и то, что он отказался от неё, осела жёсткой пощёчиной на горящем лице. – Моя жизнь закончилась. Полтора года назад, когда я бросила последнюю горсть земли на её гроб. Всё это время я просто существовала, но никогда не жила. С меня достаточно. Ты был как глоток свежего воздуха. Я верила, что ты оказался маяком моего шторма. Но, знаешь, оказалось страшно, когда жизнь так безжалостно сорвала с лица повязку иллюзий нужности тому, кому я оказалась не нужна. – Серафина, ты жива. Не будет никакой смерти! Я не позволю ей забрать тебя в свои когтистые лапы. Не сейчас... Ты должна умереть от старости, лет так через семьдесят, окружённая внуками и любящей семьёй. – Родион сделал несколько шагов навстречу, чтобы не напугать, не позволить ей раньше положенного разжать пальцы и рухнуть в Преисподнюю ледяной Невы. – Я никогда от тебя не отказывался. Искал по всем больницам и даже моргам! Я, блять, получил информацию, что ты умерла после суда! Умерла! Слышишь меня? Романова вздрогнула от его крика, от сути, которая резким болезненным спазмом отозвалась в голове. Ему дали вводную, что она умерла. А он искал. Её. Как будто не верил, что её тело уже давно остыло и было похоронено. Боль разлилась по всему телу, слёзы покатились по щекам ещё более бурным потоком, смешиваемым с дождём, но Раф, прижавшись спиной к забору моста, начала осторожно разворачиваться, отвернувшись вновь, чтобы оказаться к нему полностью лицом. Вцепилась одной рукой в перила, но, когда ей удалось повернуться – недовес точно помог ей избежать падения – фары знакомого мотоцикла ослепили, одновременно с чем раздался громкий визг полицейского автомобиля, оглушивший её. Тьма и холод поглотили с головой, а над Невой ещё долго стоял первородный истерический вопль, перебиваемый траурным маршем, отбиваемым каплями об асфальт, а чёрные глаза, огнём горящие, продолжали смотреть вниз, не желая принимать реальность. Им не могло быть отмерено всего полтора года. Если бы только была возможность начать с начала – Родион бы смог спасти «их». Удержать её на этот стороне огромного моста и не дать ей сорваться в пропасть, над которой смог удерживать Серафину целых полтора года.