Упрямая мечта.

Сырой ветер, пробирающий до костей, свистел в щелях между гниющими балками их укрытия – полуразрушенной каменной ниши под нависающим балконом одного из самых мрачных зданий «Причала Отбросов». Дождь со снегом хлестал по улице, но здесь, на груде старых мешков, было относительно сухо. И пахло рыбой. Серебристая добыча Дэмора, хоть и помятая, лежала между ними, как трофей и символ невероятного спасения. Шеодар, обжигая пальцы, отрывал маленькие кусочки сырого мяса. Вкус был сильный, соленый, незнакомый – вкус роскоши и риска. Его мечтательные глаза то и дело скользили к Дэмору, который ел с жадной сосредоточенностью, как хищник. Тот самый вопрос, который крутился в голове с минуты, когда Дэмор произнес свои дерзкие слова, наконец вырвался наружу. — Стать... демоном? — Шеодар произнес это слово тихо, почти с благоговением, как будто боялся, что само небо (если бы оно здесь было видно) услышит и рассмеется. —Дэмор, это же... это же круто! В его глазах вспыхнул искренний восторг. Представить себя сильным, бессмертным, не боящимся холода и голода... Это было как из его самых смелых, но тайных сказок. Но тут же восторг сменился привычной, горькой практичностью смертного раба. Он поморщился. — Но... но это же невозможно. Ведь правда? Дэмор не поднял головы сразу. Он доел свой кусок, тщательно обглодав кость, и только потом медленно повернулся к Шеодару. Его темные глаза, обычно полные дерзкой злобы или голодной сосредоточенности, теперь горели каким-то странным внутренним огнем – упрямым, фанатичным. — Почему невозможно? — спросил он скорее риторически, его голос был тише обычного, но тверже камней Дагаара. — Ну... — Шеодар растерялся, жестикулируя рыбьим хребтом. — Все знают! Смертный может стать демоном только через Великую Реинкарнацию! А совершить его может только... — он понизил голос до шепота, озираясь, словно имя могло материализовать владелицу, — ...только сама Королева Зевилайс! Он махнул рукой, указывая куда-то в сторону мрачных шпилей верхнего города, видневшихся над крышами трущоб. — А ей какое дело до нас? До двух голодранцев из Отбросов? Нас тут как крыс, и все мы для нее – мусор под ногами ее демонов. Она скорее сожжет весь Причал для забавы, чем обратит на смертного раба внимание. В его голосе не было злобы, лишь горькая, давно усвоенная истина. Таков был порядок вещей. Дэмор слушал, не перебивая. На его губах играла та самая усмешка, которую Шеодар уже видел – усмешка, полная презрения к очевидному, к невозможному. Когда Шеодар закончил, Дэмор тихо фыркнул. — Зевилайс? — он произнес имя так, словно это была не всемогущая повелительница, а назойливая муха. — Мне не нужна ее милость. И не нужен ее проклятый ритуал. Шеодар уставился на него, разинув рот. Кусок рыбы замер на полпути ко рту. — Не нужен? Но... но как тогда? Другого пути нет! Так не бывает! — Бывает, — Дэмор отрезал резко. Он отшвырнул обглоданную кость в темный угол. — Я найду путь. Сам. Он посмотрел прямо на Шеодара, и в его взгляде не было ни безумия, ни пустого хвастовства. Была железная, почти пугающая уверенность. — Они думают, что мы слабые? Что обреченные? Что только по их милости что-то можем? — Он сжал кулак, грязные ногти впились в ладонь. — Я не прошу милости. Я возьму. Возьму силу. Стану сильнее любого из них. Сам. Тишина повисла между ними, наполненная только завыванием ветра и шумом дождя. Шеодар не знал, что сказать. Мечта Дэмора казалась ему не просто дерзкой – она была безумной. Невозможной. Как прыгнуть на луну с крыши лачуги. Но в то же время... в этой безумной решимости, в этом огне, горевшем в глазах его нового друга, было что-то... завораживающее. Что-то, чего не было ни у кого в Отбросах. Ни у кого из смертных. — Сам? – наконец прошептал Шеодар, все еще не веря. — Но... как? Дэмор откинулся на мешки, уставившись в черноту потолка их укрытия. На его лице появилось задумчивое, почти хитрое выражение. — Слушай, Шеодар, — начал он тихо, и его голос вдруг стал серьезным, без привычной колкости. — Все знают про ритуал Зевилайс. Но это её путь. Её милость. А я не прошу милости. — Он ударил кулаком по колену, но беззвучно, сдержанно. — Должен быть другой путь. Способ, о котором никто не говорит. Способ, который можно взять самому. Шеодар молчал. Он смотрел на Дэмора, слушая его безумные, страшные слова, и вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок, не связанный с промозглым ветром. Дэмор говорил о вещах, о которых смертные рабы даже боялись думать. О силе. О взятии того, что принадлежало только господам. О превращении. — И... и какой же этот способ? — спросил Шеодар, его собственный голос дрогнул от смеси страха и внезапно вспыхнувшего любопытства. Дэмор повернул голову, и в его глазах снова мелькнула та хитрая искорка. — Не знаю еще, — честно признался он. — Но я узнаю. Обязательно узнаю. Буду искать. В старых книгах, что валяются на свалках. Буду слушать пьяные россказни старых демонов в портовых тавернах – подслушивать из щелей. Буду наблюдать за ними. За их магией. За тем, как они используют силу. — Он снова сжал кулак, и в его голосе зазвучала недетская твердость. — Моя жизнь – это грязь, холод и страх. Но я не хочу так. Я хочу силу. И я получу ее. Не по милости Зевилайс. Сам. Стану демоном. Настоящим. Он замолчал, и его слова повисли в сыром воздухе укрытия, смешавшись с запахом рыбы и тлена. Они звучали как бред. Как детская фантазия. Но произнесенные с такой недетской яростью и решимостью, они вдруг обрели жутковатый вес. Шеодар смотрел на своего нового друга – дерзкого, голодного, одержимого невозможной мечтой мальчишку, который только что рискнул жизнью за рыбу и теперь говорил о похищении самой сути демонического бытия. Он чувствовал, как в его собственном сердце, рядом с мечтами о теплом солнце и синем океане, зарождается что-то новое. Неуверенное пока. Может быть, страх. Может быть... предвкушение. Ведь если кто-то действительно мог попытаться совершить невозможное в этом проклятом городе под вечно хмурым небом – так это Дэмор. А рядом с ним был теперь Шеодар. И их странная дружба, скрепленная грязью, страхом и одной украденной рыбой, в эту сырую ночь обрела новое, опасное измерение – измерение безумной надежды и титанического, почти самоубийственного упрямства.