1.2. Пик

Свою первую встречу с Жаном Кирштейном я не помню. Скорее всего, это было здесь же, в Шиганшине. Но четыре года назад. Да, наверняка в Шиганшине. Где же ещё? В той битве, где мы потеряли Колоссального, так и не получив Координату. И чуть не лишились Звероподобного с Бронированным — если бы не я. Зик тогда так и сказал. — Если бы не ты, Пик… Тогда, четыре года назад, после изнурительной схватки, мы стояли на палубе — вдвоём. Мы возвращались домой. И к тому времени я уже скинула оковы титаньего тела. Потому-то и чувствовала себя легко и свободно. Подставив лицо ласковым лучам солнца, полной грудью вдыхала опьяняющий морской воздух — с шумом, с наслаждением. — Если бы не ты, я бы погиб. Спасибо, малышка. Он вышвырнул только что прикуренную сигарету за борт — какое расточительство! Шагнул ко мне, взял моё лицо в свои большие тёплые ладони, заглянул мне в глаза, а потом поцеловал. Тягучим, нежным поцелуем. Так, как умел целовать только он. И мы потом долго стояли там, на верхней палубе, обнявшись. И Райнер меня тоже обнимал. Уже после: он поднялся к нам с Зиком, когда восстановился. Обнимал, сжимая меня в кольце своих только что регенерировавших, но крепких, как и прежде, рук. Обнимал, улыбался, говорил, что соскучился по мне — ведь будто сотню лет не видел меня в человеческой форме! Обнимал и смеялся. Потому что, как и я, радовался тому, что мы наконец-то возвращаемся домой. Туда, где нас все очень-очень ждали. Даже несмотря на поражение. Ждали. И мне в тот момент некогда было думать о демонах Парадиза. Да и зачем? Я не знала их имён, не помнила их лиц. И стоило ли вообще забивать голову мрачными мыслями о врагах, когда я имела полное право упиваться долгожданной передышкой? Вдали приветливо светились огни марлийского порта. Мы, убаюканные волнами, лениво делились своими планами. На душе было спокойно. Мы были полны надеж… Ладно-ладно. Хорошо. Хватит. Довольно слащавой лирики. Я соврала. Ничего подобного не происходило — конечно же. Я хочу, чтобы всё было именно так. Но нет. В реальности же возвращение с Парадиза прошло куда безрадостней. Как, впрочем, и всегда. Ведь вся жизнь марлийских воинов — череда безрадостных событий. Вот и в тот раз весь обратный путь до Марлии я провела в своей каюте. Тело после месяцев пребывания в форме титана нестерпимо ныло, а практически не прекращающиеся судороги ощутимо ограничили меня в передвижениях. Так что ни на какой палубе я не была — просто не смогла бы дойти до неё на своих двоих. А ещё меня тошнило. И я не понимала, из-за чего сильнее: от презрения к себе или потому, что эту посудину беспорядочно швыряло на волнах — словно щепку. За бортом царствовал шторм, и меня вполне ожидаемо укачивало. Меня всегда укачивало. Зик за всё это время заглянул ко мне только однажды. И, конечно, никаких душещипательных сцен не разыгрывал. Пф, кто всерьёз мог бы в такое поверить? Это ведь Зик Йегер. Мы говорили о деле. Это был единственный шанс без лишних свидетелей сверить наши версии произошедшего до того, как корабль прибудет в порт. Мы оба понимали, какими проблемами для нас и наших семей мог бы обернуться провал операции. И как была опасна ситуация для Райнера. Поэтому не могли допустить разночтений. Говорил в основном Зик. Сидя на перевёрнутом деревянном ящике, курил одну сигарету за другой. Не потрудившись даже открыть зиявший над его головой иллюминатор. Я от протянутой мне пачки отказалась — тошнота пересиливала все остальные потребности. И просто наблюдала за ним. За Зиком. Лёжа на койке с подложенной под живот подушкой. Вдыхая ставший неотъемлемой частью меня запах его сигарет. И изредка, когда от меня требовалось, вставляла в его так складно льющуюся речь свои реплики. Язык чесался расспросить Зика, что это было — там, на крыше одного из домов полуразрушенной Шиганшины. Когда он пообещал Эрену Йегеру вернуться за ним. Спасти его. В официальном рапорте диалог с братом Зик собирался изложить в усечённом варианте. И я понимала: правды от него я тоже не дождусь. Даже наедине со мной он держался так, будто ничего не произошло. Будто в его словах, адресованных мальчишке, не было ничего подозрительного. Будто он и мысли не допускал, что я могла обернуть услышанное против него. Но он допускал. А я — могла. Я знала Зика достаточно хорошо. Как и он меня. Мы доверяли друг другу свои жизни — на тренировках, в засадах, в пылу сражения, в постели. Мы многое пережили вместе. Но мы никогда не сбрасывали друг друга со счетов. Именно этому он меня сам и научил. Всегда оставаться настороже. Что бы ни происходило. Зик лучше кого-либо понимал, что тогда мои соображения остались при мне лишь потому, что на тот момент я ещё не видела в его действиях реальной угрозы. И, пока на другой чаше весов балансировала дальнейшая участь Райнера, я рисковать не собиралась. Ведь Зик был единственным, кто мог вытащить голову Бронированного из затягивающейся петли. Единственным, кто мог бы спасти нас всех. Именно так я тогда и думала. Наивная. — Считаешь, сработает? — вырвалось у меня, когда Зик, затушив окурок о подошву своего ботинка, поднялся. Мы закончили, и он собирался уйти. В подкорректированной версии Зика не оставалось пробелов, но я не могла не испытывать тревогу. — Должно. Да, должно было. Иначе счётчик Райнера обнулился бы раньше отведённого срока — очевидно. Зик не раз предупреждал его, что атака в Шиганшине — его последний шанс. Но Райнер был полон решимости завершить начатое. Вернуть Координату. Переломить игру в нашу пользу. Что ж. Он пытался. — Ты видел его? Меня к Райнеру не пускали. Да я и не добралась бы до кают нижней палубы, даже с костылями — особенно с костылями. А его, судя по всему, должны были держать где-то там. Под стражей. До выяснения всех обстоятельств. Зик отрицательно покачал головой. — Поговорю с ним позже. Он ещё не восстановился. Тело Райнера регенерировало очень медленно: во время изнурительной битвы он слишком часто оказывался на волоске от гибели и растратил абсолютно все силы. Так что да, мы с Зиком тогда оба осознавали, что до прибытия в Марлию Райнер не восстановится. И вряд ли восстановится вообще когда-нибудь — морально. Те сложные выборы, которые ему пришлось делать в годы на Парадизе, и те жертвы, которые он был вынужден принести, искрошили Бронированного изнутри. Какая ирония. Тогда я не представляла, доведётся ли мне когда-нибудь увидеть Райнера не то чтобы смеющимся — хотя бы улыбающимся. И увидеть не в своих дурацких мечтах об ином исходе. А вживую. Вживую? Ха. Я ведь действительно могла не увидеть его вовсе. Если слова Зика не возымели бы нужного эффекта и командование всё-таки вынесло бы свой приговор, Райнера скормили бы следующему кандидату незамедлительно. И мы потеряли бы его так же, как потеряли Бертольда. Энни. Марселя. Догадывалась ли Пик четырёхлетней давности, что эти имена — далеко не последние в списке? Осознавала ли до конца, скольких товарищей ещё предстоит похоронить? Да. Мои размышления в тот момент прервал громкий звук: это Зик задвинул ногой ящик, на котором до этого сидел, под койку. Мерзкий скрежет дерева о пол каюты заставил меня поморщиться. Подняв голову, я встретилась с Зиком глазами. Конечно же, он догадывался, о чём я думала. Он знал, что меня беспокоило. Чувствовал меня. Читал меня. Именно этим он когда-то давно, будто бы даже в прошлой жизни, пленил меня. Во всех смыслах. Любила ли я его? Теперь-то — после всего, что случилось, — мне сложно сказать, а тогда… тогда казалось, что да. Любила. И ненавидела одновременно. С Зиком иначе и быть не могло. — Не переживай за Райнера. Он справится, — нависнув надо мной, Зик сунул руки в карманы брюк и скупо улыбнулся одними губами. — Лучше отдохни, малышка Пик. Пока нам дали такую возможность. Вот про «малышку» я не соврала. Зик и впрямь меня так время от времени называл, но совсем не с нежностью, как могло бы показаться. Скорее со снисходительной лаской, которая порой доводила меня до бешенства. Зик умудрялся относиться ко мне и как к идеальному солдату, и как к неразумному ребёнку одновременно. Но я несомненно была его любимицей. Во всех смыслах. Про поцелуй, кстати, тоже — не соврала. Зик всё-таки наклонился ниже и ужалил меня в губы. Именно так я обычно это и ощущала: обжигающе, отрывисто, собственнически. Царапалась не только его борода, Зик весь был колючим. И всегда оставлял метки. На моей коже. В моих мыслях. Снаружи. Внутри. Он ждал от меня абсолютной отдачи во всём — и в битве, и в постели. И всегда брал больше, чем предлагал в ответ. А меня манило это причудливое сочетание внешней холодности и сдержанности с натурой зверя, не признающей полутонов. Я перевернулась набок, притянув Зика ближе к себе за лацканы его пиджака. Мне хотелось забыться, укутавшись в его грубые ласки, но он почти сразу отстранился, прерывая этот слишком болезненный для того, чтобы считаться чувственным, поцелуй. В общем, технически я не соврала. Потому — в конце концов — так целоваться действительно умел только он. Пусть в этом и не было ни капли той нежности, о которой я долгие годы постыдно грезила. Ответить Зику я ничего не успела — меня пронзила очередная короткая судорога, и я вновь ощутила себя ничтожно слабой. Моё тело начало изнашиваться уже тогда, четыре года назад. — Серьёзно, Пик, отдохни, — повторил Зик, в ободряющем жесте старшего товарища сжав моё предплечье. — Ты должна быть в форме, когда мы прибудем в порт. Слов благодарности за спасение его обезьяньей шкуры я от него так и не услышала. Не стоило даже надеяться, конечно. Это ведь с самого начала было моей главной функцией. Моей задачей. Моим долгом. Долгом почётного марлийского воина. Иначе поступить я не могла. — И хотя бы ненадолго выкинь из головы мысли об этом проклятом острове, — добавил Зик перед тем, как покинуть мою каюту. — В последнее время ты стала слишком много думать совсем не о том, о чём следует. Касались ли его слова только эпизода с мальчишкой на крыше? Или он хотел предостеречь меня от чего-то ещё? Я до сих пор не знаю этого наверняка. Если быть до конца честной, Зик почти никогда меня ни к чему не принуждал. Манипулировал? Определённо. Но чаще всего он оставлял окончательный выбор за мной. Потребовать от него откровенности или покорно промолчать. Остаться с ним до утра или уйти. Любить его или ненавидеть. Я всегда решала сама. Наверное, вместе с силой Звероподобного он впитал в себя и страсть Ксавьера к экспериментам, к наблюдению. Он раз за разом раскладывал передо мной свои карты — рубашкой вверх, конечно же. Ведь он никогда не мог позволить себе быть откровенным до конца с кем-либо, даже со мной. Раскладывал — и с каким-то отстранённым исследовательским интересом ждал, к какой из карт я потянусь. И что я буду с полученными знаниями в итоге делать. Так было и в тот раз. Зик ушёл, а я уткнулась лицом в сложенные руки. Он был прав: я действительно слишком много думала в те месяцы на Парадизе. После всего, что мы сделали с этими людьми — не демонами, людьми, — я не могла не думать. Я думала обо всём этом тогда, четыре года назад. И думаю сегодня. Сейчас. Вновь оказавшись в Шиганшине — четыре года спустя. Целую жизнь спустя. И — да, я соврала: я прекрасно помню лица. И имена. Я прекрасно помню всех тех, кому мы так или иначе навредили. И свою первую встречу с Жаном Кирштейном я тоже прекрасно помню. Отчёты Райнера и Бертольда оказались довольно подробными, и это только укрепило наше преимущество над противником. Мы знали о них достаточно. Они о нас — ничтожно мало. Портреты элиты разведкорпуса, которая могла представлять для нашего плана серьёзную угрозу, Райнер расписал детальнее: досье тех же Аккерманов, например, заняло несколько страниц. А вот напротив фамилии Кирштейн, помимо перечня стандартных физических характеристик для опознания, значились только ёмкое «хорошо ориентируется в бою», туманное «может удивить» и пришедшееся мне по вкусу «не стоит недооценивать». Зик надменно отмёл почти все досье, в конечном итоге выделив для себя только одну угрозу, Леви, оказавшегося Аккерманом. Он мог себе это позволить: знал, что остальное я возьму на себя. Как всегда. Так, собственно, и вышло — мы ведь были хорошей командой. Я изучила все отчёты вдоль и поперёк. И фамилии людей, чьи жизни мы собирались разрушить, чтобы отвоевать наконец шанс на собственное счастье, накрепко въелись в мою память. Поэтому, когда посреди тёмного леса Шиганшины один из мальчишек шикнул на второго за то, что тот окликнул Йегера по имени, я почти не удивилась, распознав в нём этого самого Кирштейна. Которого не стоило недооценивать, «естественно». А отчитывал он Спрингера — парнишку, всю родню которого мы совсем недавно обратили. Несмотря на сотни прошедших операций, я всегда испытывала волнение, когда безликие «объекты» со страниц досье обрастали плотью и обретали голос. Зик ворчливо обвинял меня в излишней эмпатии, но работать в разведке любил именно со мной. И не только из-за моего титана. Надеюсь. — Просто считай, что мы постоянно окружены врагами, — снисходительно подытожил тогда свои наставления Кирштейн. И я, наблюдавшая за их отрядом неполных полчаса, едва удержалась от язвительного смешка. Хотя, возможно, я тогда всё же издала какой-то шум, потому что в этот момент Кирштейн резко повернул голову в мою сторону и завопил: — Титан слева! На доли секунды мне показалось, что наши взгляды пересеклись, и я подобралась, готовясь атаковать. Но через мгновение всё решилось: речь шла не обо мне. Холодные лучи фонарей разведкорпуса были направлены на сидящего в паре метров от меня неразумного обращённого. Но отступить, мысленно проклиная Кирштейна, мне всё же пришлось — обнаружение титана в непосредственной близости встряхнуло группу. Противники лишь ненадолго замешкались, но зато потом напряжённее стали вглядываться в облепившую их со всех сторон тьму и заметно ускорились. А я, прервав наблюдение, была вынуждена спешить к Зику, чтобы успеть доложить об их приближении. Освежить впечатление о себе Кирштейну удалось немногим позже — пусть по моим ощущениям между этими двумя крошечными событиями и прошла целая вечность. После атаки Аккермана мы отступали, и Зик отдал мне чёткий приказ: забрать то, что осталось от Райнера, устранив при этом так удачно стоявшую на пути Ханджи Зоэ. Её маниакальный интерес к титанам рано или поздно мог выйти нам всем боком, вдобавок она принадлежала к той самой «элите». И Зик, подстёгиваемый яростью от поражения, хотел хоть как-то отыграться напоследок. Бертольда нам пришлось бросить из-за Аккермана, но со спасением Райнера проблем возникнуть не должно было. Как и с убийством Зоэ в угоду задетому самолюбию Зика. Ведь на нашей стороне, несмотря на провал, по-прежнему играл эффект неожиданности. Собственно, с первым в сухом остатке я справилась — Райнера мы не потеряли. А вот с устранением Зоэ возникла загвоздка. Потому что раненный Кирштейн, которого мы не взяли в расчёт, умудрился преодолеть разделявшее их с ней расстояние буквально за считанные мгновения, спасая её из-под прицела моих челюстей и едва не став их жертвой сам. Пожалуй, считать нашей первой встречей следует всё же этот момент — так честнее. Потому что тогда мы и действительно пересеклись взглядами. Опять же, на доли секунды, но… Я криво усмехаюсь. Как же давно это было. В следующий раз Жан Кирштейн взглянул мне в глаза в Либерио. После того, как отдал приказ расстрелять весь мой отрад. Перед тем, как попытался убить меня саму. Но почему-то не смог довести дело до конца. Почему? И почему я вспоминаю обо всём этом сейчас? В эту самую минуту? Только ли потому, что мы все снова здесь, в Шиганшине? И собираемся провернуть почти тот же трюк, что и четыре года назад, только теперь Кирштейн в попытке спасти своего товарища совершенно точно должен стать жертвой — пусть и номинально, но на сей раз я его действительно проглочу. Смешно. Привычная мне реальность давно уже вывернулась наизнанку. И то, что происходит сейчас, в настоящем, кажется какой-то нелепой, отвратительно небрежно прорисованной карикатурой на все события прошлого. Ведь на поле боя всё те же фигурки, только расставлены теперь иначе. Теперь Зик где-то там, по другую сторону баррикад. А я… Глядите, вот она я — посреди беснующейся толпы парадизских демонов, готовлюсь исполнить свою часть сделки. Сделки с теми, кого в прошлом пыталась убить, равно как и они — меня. Сделки с теми, кого в настоящем должна называть союзниками, пусть нас всех это и не особо радует. Зик, ну и наворотил же ты дел… Неужели ты всерьёз верил, что можешь спасти этого мальчишку? Мальчишку, непостижимым образом превратившегося в угрозу человечества. Мальчишку, лишившего нас всех выбора. Хотя винить одних лишь Йегеров в наступившем хаосе, наверное, не до конца правильно. Мы все так или иначе приблизили этот час. А… а случилось бы это всё, если бы… если бы не я? Если бы я не вмешалась и позволила Аккерману добить еле живого Зика тогда, четыре года назад? Или если бы не смолчала после, поделившись своими подозрениями о мотивах Зика с генералом Магатом? Очень хочется вновь сделать то, что я делаю лучше всего — соврать. Соврать самой себе, выдумав очередную альтернативную реальность. В которой Зик Йегер так и не встретился с младшим братом. Так и не предал нас. Так и не превратился в ничтожный винтик беспощадной махины геноцида. Так и не стал косвенным убийцей близких мне — нам, Зик, нам обоим, — людей. Энни. Бертольда. Кольта. Покко… Я вздыхаю и прикрываю на мгновение глаза. Без толку изводить себя сейчас — я понимаю. Нужно думать только о том, как остановить весь этот кошмар. Земля под стопами армии Эрена Йегера гудит. И не перестанет, если мы ничего не сделаем. Нужно отбросить в сторону страх, сожаления и обиды. Нужно сосредоточиться на деле. Прячу окровавленную руку глубже в карман — на зелёной ткани чужой мне униформы проступают первые тёмные капли. Продолжаю пробираться сквозь толпу, готовясь обратиться в любую секунду. За высокими крылатыми спинами йегеристов я не вижу, что происходит в самом эпицентре этого парада безумия. Но мне и не требуется. Я жду. Сигнала. Хотя часть меня отчего-то не верит, что Кирштейн сделает это. Судя по всему, у него есть вполне осязаемый шанс обратить одну из моих дурацких мечт в реальность — плюнуть на всё и отойти в тень, чтобы жить спокойной жизнью в стороне от ужасов войны. Впрочем, может, у него совсем иные мечты? Я ведь совсем не знаю этого человека. Он может оказаться эгоистом. Трусом. Кем угодно. Но когда раздаётся очередь из четырёх выстрелов, я нахожу в себе силы тускло ухмыльнуться. Кажется, мне пора окончательно усвоить: Жана Кирштейна не стоит недооценивать.