Часть 1.7 «Отголоски судьбы»

Ник чуть крепче сжал ладонь Адалинды. В тишине лавки было слышно, как за стенами просыпается город: далекий лай собаки, шум редкой машины, гулко капающая вода из старой трубы. Но здесь, в полумраке, казалось, будто мир замер, оставив их двоих в этом хрупком пространстве. Адалинда осторожно провела пальцами по его щеке, словно боялась, что он снова исчезнет — растворится, как сон. — Ты странный, Ник Бёркхардт. — тихо сказала она, не отводя взгляда. — Гриммы обычно не лежат рядом с ведьмой… и уж точно не держат её за руку. Он усмехнулся уголком губ, чуть устало, но тепло. — Ну, видимо, я неправильный Гримм. — Или слишком упрямый. — заметила она, и в её голосе мелькнуло что-то похожее на иронию. — Упрямство мне ещё ни разу не мешало. — Ник посмотрел на неё серьёзно. — Скорее наоборот. Благодаря ему я жив. Благодаря ему… я рядом с тобой. Она замерла, ощутив, как эти слова задели её сильнее, чем она ожидала. Обычно мужчины видели в ней только холод, оружие, инструмент. Ник смотрел так, будто видел человека. Настоящую её, а не маску. — Ты доверяешь мне? — выдохнула она, почти шёпотом. Он не стал отвечать сразу. Лишь медленно провёл пальцем по её ладони, словно рисуя незримую линию. Потом встретился с её глазами. — Да. Хотя, если честно… это чертовски глупо с моей стороны. Адалинда фыркнула, чуть склонив голову. — Глупо — это мягко сказано. — И после короткой паузы добавила уже почти искренне: — Но мне нравится, что ты глупый. Ник усмехнулся, и на миг в его взгляде мелькнула та лёгкость, которая так редко пробивалась сквозь мрак последних дней. — Отлично. Значит, у нас равновесие: ты ведьма, я глупый. И как-то это работает. Она прищурилась, но в уголках губ дрогнула улыбка. — Ты даже не представляешь, насколько это ненормально. — Может, и ненормально. — Ник чуть наклонился ближе, его голос стал тише. — Но мне всё равно. В этот момент дверь где-то в зале тихо скрипнула — будто от сквозняка, но они оба вздрогнули. Ник напрягся, ладонь сама собой потянулась к кобуре. Но через мгновение понял — никто не вошёл. Это просто ветер. Все спали, и кроме них в комнате спал лишь Мейснер. Адалинда заметила его реакцию и покачала головой. — Даже здесь ты на взводе. — Она чуть сильнее сжала его руку. — Расслабься. Если что-то пойдёт не так, я буду рядом. Он посмотрел на неё, словно проверяя, насколько серьёзно сказано. В её глазах не было ни тени игры. — Ты говоришь это Гримму, ведьма. — заметил он с едва заметной усмешкой. — Да. — Её голос стал твёрже. — И если кто-то посмеет тронуть тебя, ему не поздоровится. Тишина снова опустилась между ними. Но это была уже другая тишина — не напряжённая, а полная странного, хрупкого доверия. Ник чуть потянул её к себе ближе, и она не сопротивлялась. Её голова снова легла на его грудь. Некоторое время они просто лежали так, слушая дыхание друг друга. — Знаешь, — вдруг сказал Ник, задумчиво глядя в потолок. — Мне кажется, всё это… началось только сейчас. По-настоящему. — Что именно? — спросила она, не открывая глаз. Он провёл рукой по её волосам и шепнул: — Мы. Адалинда вздрогнула от этих двух простых букв, будто они весили больше любого заклинания. Она не ответила — только крепче прижалась к нему, позволяя себе впервые за долгое время поверить, что рядом есть тот, кто не бросит. За стеной послышался глухой смешок — Монро во сне что-то пробормотал. Потом в зале снова воцарилась тишина. Ник и Адалинда были рядом, и в их молчании было больше смысла, чем в сотнях слов. Адалинда вдруг тихо сказала: — Ник… не отпускай. — Никогда. — ответил он без раздумий. И на этот раз она по настоящему ему доверилась.

***

За последние полтора года жизнь Ника Бёркхардта и его друзей перевернулась слишком много раз, чтобы считать. Но лучше всё по порядку. Келли, мать Ника, сначала встретила известие о том, что её сын встречается с ведьмой по имени Адалинда, как удар под дых. Резко, жёстко, с тем холодным скепсисом, которым она всегда отбрасывала всё лишнее. Ведьма рядом с её сыном? Для Гримма это звучало как смертельный приговор. Но время, бесконечные сражения и то, как Ник держался за Адалинду — не скрываясь, открыто, словно боялся потерять — постепенно разоружили даже её. Келли поняла: сын сделал выбор. И, возможно, впервые за долгие годы, не в угоду войне, а ради себя. Тогда же Ник рассказал ей и друзьям о прошлом — о Джульетте, с которой его связывали годы, но чья история осталась позади. Монро и Розали, наоборот, только начинали строить своё «настоящее». Теперь они жили вместе в доме Монро, и Ник каждый раз невольно улыбался, глядя на них. Эта странная пара — брутальный потрошитель и хрупкая травница рыжехвост — умудрялись быть гармоничной там, где другие рушились. Их тепло грело не только их двоих. Хэнк же всё чаще задерживался в участке после смены. Его рабочее кресло стало тихой крепостью, где он мог держать себя в руках. После того как девушка, к которой он успел привязаться, оказалась существом и в итоге оттолкнула его, Хэнк боялся, что дома стены сомкнутся, и эмоции вырвутся наружу, разорвав его изнутри. Ник видел, как тот держится — и знал цену этой выдержке. Но куда сильнее Ника беспокоило другое. Последние несколько недель Адалинда всё чаще возвращалась поздно, иногда под утро. Объяснения звучали просто: работа, задержки, куча дел, которые не сулят радости никому. И она всегда добавляла — «я сама недовольна, хочу быть с тобой». Ник не был человеком, который проверяет чужие границы. Не следил, не давил, не ставил ультиматумы. Но червь сомнения грыз изнутри. Ему больно было думать, что она может врать. И всё же он заставлял себя верить: если она сказала, что была на работе — значит, так и было. Адалинда же скрывала больше, чем позволяла себе признать. Чертовски тщательно. Она водилась с Эриком, принцем из Королевской семьи, и именно её он выделил среди прочих, приглашая в Европу. Её ценили, использовали, тянули в сети, из которых не так просто выбраться. А совсем недавно случилось то, чего она сама до конца не могла объяснить: она оказалась в доме Шона и переспала с ним, когда он был в облике колдуна. Только теперь Адалинда начала понимать, что это было не её решение — скорее отголоски того самого яда, который когда-то подмешивал в её еду и питьё Мужчина в маске. То же самое, что ломало Шона. Пазл складывался с пугающей ясностью. Но главный вопрос не отпускал её ни на минуту: что делать теперь? И как сказать обо всём этом Нику?

***

Ночь в доме Ника была неподвижной, как если бы весь мир замер в ожидании. За окнами мягко шумели листья, вдалеке глухо отзывался одинокий поезд, но сюда звуки не проникали. Второй этаж, спальня, тусклый свет уличного фонаря ложился на стену серебристыми пятнами. На кровати — двое, словно вырезанные из этой тишины. Ник прижимал Адалинду ближе, его дыхание было ровным, но тёплым, будто он пытался согреть не только её тело, но и ту часть души, которую она так упорно прятала за масками. Их губы встретились не стремительно, не жадно, а с той осторожной нежностью, в которой было больше правды, чем в любых словах. Она ответила ему так же, замирая под каждой линией его прикосновения, будто училась заново дышать. Он оторвался от её губ лишь тогда, когда сам не смог больше сопротивляться желанию сказать то, что копилось слишком долго. Голос прозвучал хрипло, низко, но твёрдо: — Я тебя люблю. Адалинда вскинула на него взгляд — удивлённый, уязвимый, до боли настоящий. Ей хотелось возразить, пошутить, спрятаться за привычной холодной фразой, но ничего не получилось. Слова застряли в горле, и только сердце билось так сильно, что, казалось, он должен был это слышать. Ник не дал ей отвести глаз, легко коснулся её лба губами, обнял крепче и закрыл глаза, доверяя этой ночи свой сон. Она осталась лежать, вслушиваясь в его дыхание. Его руки на её спине казались надёжнее любого заклинания, а простая тишина комнаты — безопаснее любых стен. Ей было трудно поверить, что этот мужчина, Гримм, тот, кто по всем правилам должен был бы видеть в ней лишь врага, сейчас спит рядом и держит её так, будто отпустить невозможно. Адалинда осторожно провела пальцами по его груди, ощущая размеренный ритм сердца. Она знала, что он сказал это не случайно и не в порыве момента. Ник не был тем, кто бросается словами. Его «люблю» — как клятва, из-за которой он не умеет отступать. И от этого становилось страшно и спокойно одновременно. Страх был в том, что она ещё не решилась рассказать ему всё. Что её прошлое всё ещё держало её за горло, а тени королевских игр могли протянуть руки даже сюда. Но в этой ночи, в этой тишине, рядом с ним, она впервые позволила себе поверить: у неё может быть не только прошлое. Может быть — и будущее. За окном прошуршал ветер, отзываясь в кронах деревьев. В доме стояла тишина, нарушаемая лишь дыханием двух людей, чьи судьбы по всем законам должны были разойтись, но почему-то переплелись. Адалинда прижалась к нему крепче, закрыла глаза и позволила себе уснуть — без страха, без маски, впервые по-настоящему.

***

Утро пробиралось в комнату не торопясь, как будто боялось разрушить хрупкий покой. За шторами уже пробивался мягкий свет, на стенах гуляли блики от листвы за окном. Ник проснулся раньше обычного — не от тревожного сна, не от звонка телефона и даже не от привычки, а просто потому, что его взгляд задержался на ней. Адалинда спала рядом, её дыхание было ровным, спокойным, и в этом было что-то по-настоящему редкое. Казалось, ночь наконец отняла у неё напряжение, которое пряталось в плечах, в линии губ, в самой осанке. Ник задержал дыхание, словно боялся разбудить её одним своим движением. Он посмотрел на неё так, будто видел впервые. Его Адалинда. Ведьма, враг по всем законам Гриммовской крови, но именно та, кого он сейчас держал рядом — и не хотел отпускать. Тепло разлилось в груди, и он не сдержался: лёгкий поцелуй в лоб, осторожный, почти невесомый, как обещание, которое он сам себе дал. Потом он чуть склонился ниже, едва коснувшись её губ. Она шевельнулась, нахмурилась во сне, будто собиралась возмутиться, и тут же снова расслабилась, прижимаясь ближе. Ник усмехнулся себе под нос. — Ну конечно, — шепнул он. — даже спящей тебе нужно последнее слово. Он осторожно выбрался из-под одеяла, стараясь не разбудить её. В комнате ещё сохранялось тепло ночи, смешанное с её ароматом — чем-то пряным, знакомым и чужим одновременно. На прикроватной тумбочке лежали её книги, шарф, оставленный наспех, блеснули заколки. Дом, в котором раньше царил порядок и сухая мужская строгость, теперь жил её присутствием. И Ник, сам того не замечая, привык к этому уюту, словно всегда так и было. На кухне он зажёг плиту, привычным движением насыпал молотый кофе в турку. Звук шипящей воды, запах свежесваренного кофе разлились по дому. Ник поймал себя на мысли, что всё это кажется слишком нормальным для его жизни. Слишком мирным. И это его немного пугало. Он поднял взгляд в сторону лестницы и почти сразу услышал тихие шаги. Адалинда спустилась в его — нет, уже их — халате, волосы чуть растрёпаны, глаза сонные, но в них уже пробивалось недовольство. — Ты сбежал. — укорила она хрипловато, ещё не до конца проснувшись. — Я приготовил кофе. — Ник пожал плечами, словно оправдываясь. — Разве это считается побегом? Она подошла ближе, села за стол и глянула на него исподлобья, но уголки губ дрогнули. — Знаешь, Бёркхардт, у тебя странные способы обольщения. — Кофе всегда работает. — ответил он с серьёзным видом, ставя кружку перед ней. — Особенно по утрам. Она взяла кружку, согрела ладони о горячий фарфор, но прежде чем сделать глоток, задержалась, наблюдая за ним. Ник стоял напротив, опираясь о столешницу, и смотрел на неё так, будто пытался что-то понять. — Перестань так смотреть. — бросила она, но голос её смягчился. — Будто я исчезну, если отвернёшься. — Потому что я до сих пор не верю, что ты здесь. — сказал он прямо. Тишина упала между ними, но не тяжёлая, а наполненная невысказанным. Адалинда отвела взгляд, спряталась за кружкой, будто кофе был надёжнее, чем признания. Адалинда сделала осторожный глоток, и на лице тут же отразилась гримаса — кофе оказался чересчур горьким. Ник не удержался и тихо рассмеялся, покачав головой. — Настолько ужасный? — спросил он, приподняв брови. Она, всё ещё морщась, кивнула, но в её глазах мелькнула тёплая улыбка. Отставив чашку на стол, Адалинда поднялась и, поправив на себе халат, лениво протянула: — Знаешь, Бёркхардт, если мы не хотим умереть от твоего кулинарного таланта, я предлагаю компромисс — давай сделаем нормальный завтрак вместе. Ник, всё ещё усмехаясь, развёл руками: — Согласен. Только предупреждаю: я лучше управляюсь с оружием, чем с яйцами. — Посмотрим. — Она склонила голову чуть набок и направилась к холодильнику, и на её лице играла лёгкая ухмылка, в которой смешались вызов и привычная ведьминская дерзость. Ник и Адалинда почти одновременно потянулись к холодильнику, и, как это часто бывало, столкнулись плечами. Он едва заметно улыбнулся и сделал шаг назад, пропуская её вперёд, хотя в глазах мелькнуло что-то вроде: «ладно, твоя взяла». — Значит, командовать процессом будешь ты? — он приподнял брови, пока она с хищной уверенностью вытаскивала яйца и сыр. — Если мы хотим съесть что-то, кроме угля, — да. — Она обернулась, взглянув на него поверх плеча, и в её голосе прозвучало то самое насмешливое тепло, от которого у него внутри становилось слишком спокойно. Ник достал с полки сковороду, но, пока ставил её на плиту, она выскользнула у него из рук и с глухим звоном ударилась о плитку. Он выругался вполголоса. — Начало обнадёживающее. — заметила Адалинда, хмыкнув, и ловко выхватила у него половник. — Давай так: ты режешь, я жарю. — Я думал: я — Гримм, а не твой кухонный подмастерье. — Ник покосился на неё, но всё-таки взял нож и принялся нарезать помидоры. — Гриммы, — отрезала она, разбивая яйца в миску. — должны уметь не только махать оружием, но и не убивать завтрак. Он засмеялся, качнув головой, и продолжил своё «опасное» дело. Лезвие царапнуло по разделочной доске, кусочки падали неровно, но он делал вид, что всё идёт по плану. Адалинда скосила взгляд и, не удержавшись, усмехнулась: — У тебя это получается так, будто ты собираешься допросить овощи. — Ну, я же полицейский. — Ник пожал плечами и с самым серьёзным видом ткнул ножом в кусок помидора. — Сознайся, где прячется вкус. Она фыркнула, едва не расплескав яичную смесь, и, сдерживая смех, толкнула его бедром в бок. Он, в ответ, слегка наклонился к ней ближе, но вместо того чтобы возразить, просто положил ладонь на её талию — жест спокойный, почти невинный, но от него её дыхание сбилось на долю секунды. Кухня наполнилась ароматом жарящихся яиц, щёлканьем ножа и их тихим смехом. В этой простоте, в неуклюжем совместном завтраке было больше настоящей близости, чем в любых признаниях. Ник поймал её взгляд, и, не удержавшись, снова сказал то, что не мог скрывать: — Я всё-таки люблю тебя больше, чем кофе. Она вскинула на него глаза, и в этот миг её лицо стало мягче, чем обычно, без маски, без колдовской дерзости. Адалинда не ответила словами, просто поднесла ложку к его губам, чтобы он попробовал. Он едва успел распознать вкус, как она прищурилась и сказала: — Значит, будешь есть всё до конца. Ник рассмеялся, и этот смех остался между ними, как обещание, что даже среди тайн и опасностей у них будет хотя бы вот эта — крошечная, смешная, но их общая жизнь.

***

Когда они закончили готовить, кухня выглядела так, будто через неё прошёл ураган с кулинарными амбициями — но в воздухе стоял тёплый запах жареных яиц, зелени и чего-то уютного, давно забытого. Ник вытер ладонью каплю масла с плитки, после чего разложил завтрак на стол. Кофе, как они оба решили, больше не рисковали варить — на его месте теперь стояли две кружки с густо-золотистым травяным чаем, от которого поднимался мягкий пар с лёгким ароматом мяты и шалфея. Адалинда, скрестив руки на груди, оценивающе смотрела на сервировку — небрежную, но домашнюю. — Ну, теперь хотя бы никто не пострадает. — заметила она, подойдя ближе. — Прогресс. — Ага. Осталось только не спалить кухню, и утро можно считать успешным. — Ник усмехнулся, облокотившись на столешницу. Она качнула головой, собираясь сесть, когда он вдруг, будто в нём что-то щёлкнуло перехватил её запястье. Движение было мягким, но уверенным. Её пальцы замерли в его руке, а в следующую секунду он потянул её на себя. Адалинда едва не потеряла равновесие, врезалась грудью в его плечо, вдохнула его запах — тёплый, терпкий, узнаваемый — и не успела даже возмутиться, как он накрыл её губы поцелуем. Не осторожным. Не нежным. А таким, в котором чувствовалась недосказанность, злость, желание и что-то, что он сам не хотел бы анализировать. Словно в этом поцелуе он доказывал не ей — себе. Что он имеет право чувствовать. Что не всё вокруг подчиняется правилам, даже если ты Гримм. Когда воздух закончился, он отпустил её — неохотно, будто вырвал из сна. Она смотрела на него широко распахнутыми глазами, дыхание сбивалось. — Ник… — выдохнула Адалинда, положив ладонь ему на щёку. На губах мелькнула полуулыбка. — Время десерта ещё не пришло. Он хрипло усмехнулся, взгляд стал темнее. — Может, и нет. Но я, как ты знаешь, редко действую по правилам. И прежде чем она успела ответить, он снова поцеловал — сильнее, жаднее. Её пальцы нашли его плечи, сжались, как будто удерживали от падения. Его руки легли на её талию, притянули ближе, до последнего дыхания. Он ощущал каждое движение её губ, каждый короткий вдох. В нём не осталось ни полицейского самообладания, ни Гриммовской строгости — только этот момент, этот человек, которого он не должен был желать, но хотел сильнее, чем когда-либо. Когда он оторвался, его дыхание было горячим, сбивчивым. Он скользнул губами к её шее, оставляя следы — слишком явные, слишком откровенные, чтобы их можно было спутать с чем-то случайным. Она запрокинула голову, тихо выдохнула его имя, и в этом звуке было всё: вызов, удовольствие, лёгкое неверие. И именно в этот момент за дверью послышался знакомый скрип петель и шаги. — Ник, я тут подумал, ты может голода...ешь.. — Голос Монро оборвался, как будто кто-то перерезал звук ножом. На пороге, он стоял с бумажным пакетом в руках и самым неподражаемым выражением лица, какое только может быть у потрошителя, случайно ввалившегося не туда. — Оу… ээ… ну, я, в общем… мимо проходил. — пробормотал Монро, пятясь к двери. — Думал, багет тебе принести… Но, кажется, я выбрал плохой момент... Ник отпрянул, словно его только что окатили ледяной водой. Адалинда, краснея до кончиков ушей, молча натянула халат покрепче, демонстративно села за стол и взяла чашку чая, будто ничего не произошло. Только пылающий румянец выдавал её с головой. — Отлично. — тихо сказал Ник, выдохнув сквозь зубы. — Просто идеально. Он шагнул к Монро, схватил его за локоть и почти силой увёл в гостиную. — Монро, какого чёрта ты вообще сюда пришёл?! — Ник говорил тихо, но голос дрожал от смеси раздражения и смущения. Монро развёл руками, виновато глядя на друга. — Чувак, клянусь, я просто хотел сделать доброе дело! Ну, знаешь, принести еды, на случай если ты опять забыл, что нормальные люди завтракают… Но я не думал, что… вы тут устраиваете… э-э… полевую тренировку по страсти! Ник прикрыл глаза, сделав глубокий вдох. — Монро… если ты ещё раз войдёшь без стука — я тебя реально пристрелю. — Эй, я всё понял! — Монро поднял руки, пятясь к двери. — В следующий раз позвоню… или, не знаю, закину багет через окно! Он ретировался с такой скоростью, что дверь за ним едва не захлопнулась сама. Ник остался стоять в гостиной, потерев лицо ладонью. Из кухни донёсся тихий смех — звонкий, живой. Адалинда не удержалась, и теперь её смех наполнял дом. Он вернулся в проём и остановился: она сидела, всё ещё с румянцем на щеках, но уже спокойная, почти довольная. — Что? — устало спросил он, но уголки его губ всё-таки дрогнули. — Ничего, — ответила она, пряча улыбку за чашкой. — Просто… у тебя очень заботливые друзья. — Угу. — буркнул он, подходя ближе. — Следующий раз я их пристрелю из благодарности. Она подняла взгляд, и в её глазах промелькнул мягкий огонёк. — А ты… всё равно не сожалеешь? — тихо спросила. Он посмотрел на неё долгим, уверенным взглядом. — Ни на секунду.

***

Ночь была неподвижной, как дыхание перед бурей. За окном тихо шелестели ветви, отражаясь в стекле неровными тенями. На кровати Ник спал крепко, обнимая её за талию — его рука лежала на ней уверенно, будто даже во сне он не отпускал того, что считал своим. Адалинда не спала. Лежала с открытыми глазами, уткнувшись взглядом в темноту, и слушала, как ровно и спокойно дышит рядом мужчина, которого она… не имела права любить. Мысли, словно острые иглы, пробивали тишину. В голове снова звучал голос Эрика — холодный, вкрадчивый, с тем самым оттенком превосходства, который когда-то внушал ей страх, а теперь вызывал почти физическое отвращение. И слова Шона, произнесённые недавно, с тихой угрозой под покровом заботы, тоже не уходили. Всё это — как невидимые цепи. Она прекрасно понимала, что лгать дальше не сможет. Но и рассказать правду — тоже. Не могла сказать Нику, что та ночь с капитаном была следствием яда, оставленного Мужчиной в маске, не её волей, не её выбором. Не могла, потому что знала: Ник Беркхардт не простит. А может, и простит, но не сможет смотреть на неё так же. Сердце сжалось. Полтора года — слишком долго, чтобы просто стереть это из жизни. И слишком мало, чтобы разорвать без боли. Она осторожно приподнялась, будто боялась разбудить не человека, а воспоминание. Ник тихо что-то пробормотал во сне, сжал её сильнее, но вскоре ослабил хватку. Её губы дрогнули в слабой, печальной улыбке. Адалинда медленно высвободилась из его объятий, и, ступая босыми ногами по полу, ушла в ванную. Холодная вода на коже немного привела в чувство, но не развеяла тяжесть внутри. Она умылась, вытерлась, посмотрела в зеркало. Отражение не понравилось ей: слишком усталое лицо, глаза, в которых больше вины, чем ведьмовской дерзости. Она собрала волосы в высокий хвост, словно это могло вернуть уверенность, и надела платье, безупречно гладкое, как броня. Вернувшись в спальню, она остановилась у кровати. Ник спал на боку, уткнувшись лицом в подушку, на губах — едва заметная тень улыбки. Он выглядел спокойно, почти беззащитно — так, как никогда не позволял себе наяву. От этого сердце кольнуло ещё сильнее. Адалинда наклонилась, прижалась губами к его виску — лёгкое, едва ощутимое касание, будто извинение. — Ник… — прошептала она почти неслышно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ты мне тоже нравишься. И именно поэтому я надеюсь, что когда-нибудь ты простишь меня за то, что я сделала. Она сделала вдох, глубокий, чтобы сдержать подступающие слёзы. — Прости меня за то, что я ведьма. Наверное, они правы — мы с тобой не можем быть вместе. Гримм и ведьма… всегда по разные стороны. — Она провела пальцами по его щеке, чувствуя, как внутри что-то ломается. — Но ты — самый добрый и честный мужчина, которого я знала. Ты не хотел мне зла. Не пытался использовать. Просто… был рядом. На мгновение она замолчала, вглядываясь в него, будто хотела запомнить каждую черту, каждый вдох. — Прости меня, мой Гримм, — тихо добавила она. — Я должна уйти. Ради твоей же безопасности. Её пальцы сжались, будто не хотели отпускать, но она заставила себя выпрямиться. Медленно отошла от кровати, шаг за шагом приближаясь к двери. На пороге остановилась, обернулась — последний взгляд, последний вдох его запаха, последняя попытка удержать себя от того, что неизбежно. И, не позволяя себе больше колебаний, отвернулась и вышла. Дверь за ней закрылась мягко, но в этом звуке было что-то окончательное — словно дом, сердце и сама ночь знали, что теперь всё изменилось. Через час Адалинда уже сидела в роскошном номере Принца Эрика — просторная комната в холодных тонах, мягкий свет отражался в стекле панорамных окон, за которыми медленно опускался дождь. Воздух пах табаком, дорогим виски и чем-то ещё — хищным, властным, свойственным каждому из Королевских. На столе лежали аккуратные папки, печати, бумаги с грифом, которые она заполняла уже больше двадцати минут, делая вид, что не чувствует на себе внимательный взгляд мужчины. — Адалинда, — голос Эрика был мягким, с той самой ленцой, за которой прятался холод расчетливого хищника. Он налил себе виски, тонкая струя янтарной жидкости зазвенела о стенки хрусталя. — Надеюсь, ты всё-таки успела обдумать моё предложение. Она медленно подняла глаза, взгляд у неё был ясный, спокойный — слишком спокойный, чтобы быть безмятежным. — Да. Я обдумала. — Она поставила ручку на стол и сцепила пальцы. — И согласна. Но при одном условии. Эрик приподнял бровь, будто предвкушая забаву. — Условии? — протянул он, делая глоток. — Какое же условие, мисс Шейд? Он намеренно произнёс её фамилию чуть громче, с оттенком насмешки — как напоминание о том, кому она обязана своим положением. — Вы не тронете Гримма. — Голос Адалинды прозвучал тихо, но в нём была сталь. Ни просьбы, ни колебания. Только твёрдая граница, которую нельзя переступать. Эрик улыбнулся уголком губ. — Ах, этого вашего... Ника Бёркхарда? — он почти пропел имя, глядя на неё поверх стакана. — Успокойся, моя дорогая. Никто не собирается трогать его. — Он подошёл ближе к окну, глядя в ночной Портленд. Свет фар и неоновые огни отражались в его взгляде, делая его почти нечеловеческим. — Пока он не вмешивается в наши дела, конечно. Но если вдруг решит поиграть в героя… боюсь, я не смогу гарантировать его безопасность. Знаешь, у меня… весьма своеобразная семья. Он сказал это спокойно, будто говорил о погоде. Но Адалинда уловила в его голосе ту самую угрозу, от которой кровь стынет в венах. Она знала — Эрик будет играть с ней, проверять её, подталкивать к предательству, и всё ради того, чтобы понять, на чьей она стороне. — Закончила, — произнесла она, поставив последнюю подпись. Бумаги словно обожгли кожу. — Что дальше? Она откинулась на спинку дивана, скрестила ноги и посмотрела в окно. В отражении она увидела себя — безупречно собранную, с ледяной маской на лице. Только глаза выдавали усталость и боль, спрятанную слишком глубоко. Она знала: с этой ночи всё изменится. Для неё. Для Ника. Для всех, кто связан с ним хоть как-то. Эрик повернулся к ней, всё так же спокойно, с лёгкой улыбкой, в которой не было ничего человеческого. — Дальше — самое интересное, — сказал он с притворной небрежностью. — Утром ты вылетаешь в Австрию. Официально — как мой представитель. Неофициально — как моя возлюбленная. Он сделал паузу, ожидая её реакции, словно актёр, наслаждающийся сценой. — Надеюсь, ты не против этой маленькой театральности, мисс Шейд. — Он усмехнулся, делая новый глоток. — Королевская семья любит красивые легенды. Адалинда ответила взглядом — долгим, безмолвным, в котором смешались презрение, холод и что-то похожее на боль. — Вы ведь прекрасно знаете, что я не стану вашей возлюбленной. — сказала она тихо. — Конечно, — ответил Эрик с лёгкой улыбкой, даже не пытаясь возразить. — Но пусть так думают другие. Это ведь не ложь, если она выгодна всем сторонам, не правда ли? Он подошёл ближе, наклонился к ней, и его голос стал тише, почти интимным. — Ты ведь знаешь, Адалинда… иногда приходится жертвовать личным ради великого. И чем выше цель, тем выше цена. Она смотрела прямо ему в глаза, не моргая. — А иногда цена становится слишком высокой, даже для Королевских семей. — Её голос звучал твёрдо, без дрожи. На мгновение в его взгляде мелькнуло уважение — или, возможно, тень восхищения. Он отступил, оставив между ними ровно столько пространства, чтобы она могла дышать. — Завтра в девять утра тебя заберёт мой человек. — произнёс он буднично. — Всё уже устроено. Австрия ждёт, мисс Шейд. Она не ответила. Только поднялась, собрала документы в аккуратную папку и направилась к двери. У самого выхода остановилась, не оборачиваясь. — Эрик… — её голос прозвучал мягко, почти спокойно, но каждое слово было выверено. — Если хоть кто-то из вашей семьи попытается приблизиться к Нику Бёркхардту — вы пожалеете. Он тихо рассмеялся, искренне, почти весело. — Вот за это я тебя и люблю, Адалинда. За то, что ты всегда ставишь невозможные условия. Дверь захлопнулась. Эхо шагов стихло в коридоре. Эрик стоял у окна, держа стакан в руке, и долго смотрел в темноту, где огни Портленда мерцали, как огоньки на пепелище. — Гримм и ведьма… — произнёс он почти с восхищением. — Какая ирония. Он сделал глоток, не сводя взгляда с ночного города, и улыбнулся своей холодной, почти царственной улыбкой. — Посмотрим, кто из вас двоих выживет.