Пролог. Слияние миров.

      Кровь липкой пленкой присохла к ладоням, стягивая нежную кожу, не знавшую мозолей. Ночь, непроглядная тьма, только всполохи приближающегося пламени войны пронзали небо со стороны леса. Время было на исходе. Режущая боль сковала поясницу, хотелось кричать, но пришлось закусить губу и стоически терпеть схватки. Все шло не так, раньше срока, не в том месте… Так больно! Заброшенная хижина на окраине древнего леса не годилась для появления малыша, но уже ничего нельзя было изменить. Магия покинула ослабленное тело задолго до того, как они пришли сюда, и ничто не поможет остановить роды сейчас.       Она одна. Осталась здесь, в холоде, абсолютно беспомощная и замерзшая. Она знала, что осталась одна по-настоящему, что Он уже не сможет вернуться, ведь огонь движется ровно с той стороны, в которой исчез Его силуэт во тьме, казалось, совсем недавно. Их дитя — Она должна была спасти его любой ценой. Дать ему жизнь, позволить сделать вдох и сберечь до того момента, как все закончится.       Птицы покинули эти леса. Черным облаком они взлетели на закате, почуяв опасность задолго до появления воинов на границе этих земель. Животных не обмануть — Она об этом очень жалела, провожая печальным, почти смиренным взглядом могучую стаю лесных воронов.       В этой хибаре не было даже подвала. Стены местами обветшали, древесина сгнила и где-то была обглодана насекомыми, а крыша провалилась внутрь под тяжестью снега. Холод стоял дикий, от него не спасал огонь в чудом уцелевшем каменном очаге. Она успела растопить себе воды — не знала, для чего именно, будто чувствовала, что она ей понадобится. Кровь текла так обильно, так неправильно и страшно. Она едва успевала промывать тряпки.       «Ты выживешь, малыш. Я знаю, что выживешь».       От боли и холода пальцы одеревенели. Нужно было дышать, даже сквозь невидимые тиски судорог по всему телу.       Огонь приближался.       Асы надвигались безжалостно, кромсая в клочья все на своем пути. Стены Асгарда никто не пожалел, как и не пожалел жителей за ними, разрушив сотни семей. Зависть, положившая начало конфликта, отравляла оба народа, от нее невозможно было избавиться. Она проникала в сердца, прожигала их отчаянием и болью, а следом за ними шел гнев, рожденный из пепла любви. Он закрывал собой зияющие дыры душ, подталкивая народы к вражде.       Боги были безжалостны. Ослепленные гневом они не знали пощады, готовые мстить за унижение кровью. Асгард был слаб — ваны изнывали от зависти к асам из-за одного лишь мнения мидгардцев, выбравших себе идолов не со злым умыслом. Они подобны детям, откуда им знать о могуществе других миров и народов? Один подарил людям жизнь, асы посещали их мир чаще, чем любые другие существа. Теперь же Всеотец по-отечески встречал души павших воинов в чертогах Вальхаллы. Могущество его народа исчислялось не крепостями и роскошными залами, оно струилось жарким светом первозданной силы прямо из легенд, ни на секунду не умолкающих на устах смертных.       Армия с Одином во главе успела прославиться хитростью. Его стратегии безошибочно находили брешь в защите ванов, еще ни одна битва под его началом не была окончена проигрышем Всеотца. Армия храбрых мужей, не страшившаяся смерти во второй раз, оставляла после себя пепел и звенящую пустоту. Их сила была подобна стихии. Меч и топор встречался с магией, разрубая ее в щепки, будто хрупкий лед. Стремительно и быстро они обходили местность, отцепляя ее в кольцо, так что у ванов, затаившихся внутри леса, не оставалось ни шанса. Крохотная деревенька — все, что здесь было, далеко не основные силы армии магов, предпочитающих держаться побережья. Здесь сосредоточены их знания, все, что удалось скрыть после натиска асов на столицу.       Крики стали доноситься до обветшалой хибары, где скрывалась Она. Сдавленные, они обрывались, едва успев зазвучать — то было единственное милосердие Асгарда — мгновенная смерть. Огонь в камине пришлось потушить, иначе Ее найдут, а этого нельзя было допустить любой ценой. Он не должен был умереть напрасно, вся их жизнь не может закончиться ничем!       Ветер сменил свое направление. Нехотя, не по своему желанию. Тонкие бледные пальчики подчинили его себе, перебирая потоки, будто струны арфы, чтобы унести дым прочь, подальше от леса и надвигающегося войска. Сил не было и так, а магия отчаянно сопротивлялась, не желая подчиняться ослабшему телу. Нежное касание холода мягкой дорожкой скользнуло от напряженных плеч до надломленных ноготков — почти мираж. Ветер буйствовал, но склонился перед Их силой, повиновался одному отчаянному желанию — спасти единственное, что было дорого для тех, чьи жизни уже принадлежали царству мертвых. Холод мазнул сухие потрескавшиеся губы, будто стер влагу в уголках ярко-голубых глаз и исчез навсегда. Он не мог оставить Ее в одиночестве в конце их пути, только так Он мог помочь Им.       Тлеющие угли еще совсем чуть-чуть согревали. Ржавого цвета вода почти остыла. Она схватилась за край шершавой потрескавшейся лавки и сжала его изо всех сил. Дитя живо, оно справится, нужно лишь немного помочь.       Война достигла центра маленького поселения почти без преград. Часовые спели свою последнюю песнь, едва успев предупредить тех, кто был не в силах сражаться. Женщины сбежали, старики последовали за ними, но знали, что им ни за что не успеть до прихода Одина. Они похватали свитки, толком не понимая, какая сила в них хранится, потому что так им было велено Старейшинами, не явившимися на поле боя в тяжелый час. Их жизни были отданы из холодного расчета, а древние записи — только жалкие копии, служившие приманкой.       Град стрел обрушился на крыши. Земля дрожала под мощным маршем армии смелых мужей и быстрой конницы во главе с Одином. Звон оружия и крики слились в единый стон. Ветер завывал, кусал, он рвал на части, сопротивляясь тому ужасу, что творился в мире, не выбирая ничью сторону, кроме своей. Метался, как раненый зверь, кидался на блеск острых копий и ловил облака из стрел, ведя свою собственную борьбу. Он тормозил беглецов и ослеплял войско, взмывал к небу с промокшими пергаментами и вырывал страницы из толстых книг, лишенных смысла. Природа буйствовала — она никогда не примет ничью сторону. Беспощадны не боги, беспощадна та сила, с которой другие миры забывают считаться. Хаос, что сеет война во всех землях, не исчезнет бесследно, когда утихнет глупый конфликт алчных сердец, ведь природа будет все помнить.       Она улыбнулась. Возможно, впервые за последние долгие часы, неминуемо ведущие ее к смерти. Ветер не щадил хибару, ее замело снегом почти до самой крыши, а тонкие стены жалобно стонали под сильным напором, но Ей чувство справедливости жгло душу. Ей, знающей цену своим действиям. Она принимала ее с должной покорностью, ведь ничем нельзя пользоваться, не отдавая взамен. И жизнь ее ребенка стоила того, чтобы умереть.       Она не вызывала эту бурю, но чувствовала, как магией был пронизан морозный воздух. Один знал, как использовать стихию себе во благо, готовый заплатить кровавую цену своим войском. Ступая на поле этой битвы, он заключил сделку — вот, в чем была сила его стратегии, и Она это почувствовала, безошибочно зная тот вкус превосходства, дарованный бурей.       Снег обагрился кровью ванов. От жара их остывающих тел и пламени войны, что принес с собой Асгард, он таял. Мертвая ледяная почва под ним проклюнулась наружу, она зияла, как открытые раны на убитых. Конница втаптывала желтую траву в землю, смешивала копытами все, что попадалось под ноги их резвых скакунов. Та сила, что дала асам преимущество, не могла не опьянять. Они рьяно выполняли один-единственный приказ своего полководца: одержать победу. Ветер хлестал их по разгоряченным щекам, путал грязные от пота и долгой дороги тонкие косы, а бороды покрывал морозцем, но все им было нипочем.       Она уже могла их видеть. Когда боль утихла, Она подползла к окошку и протерла еще теплой ладошкой уголок стекла. Битва разверзлась прямо рядом с хибарой, но буря надежно скрыла развалины под толщей снега. Свет мерк в глазах одних, разжигая чужие жарким пламенем — эту жажду крови невозможно стереть из памяти, увидев лишь раз. Но Она знала ее еще до того, как эта война началась.       Боль вернулась с новой волной схваток. Еще чуть-чуть, Она это чувствовала.       Нельзя себя выдавать — единственная мысль в Ее голове, когда Она с силой прикусила собственный кулак и зажмурилась, не позволяя себе кричать. И только когда земля сотряслась от раската грома, а небо разорвала стрела молнии, Она шумно выдохнула сквозь плотно стиснутые зубы, почти что зарычала, игнорируя крики снаружи. Явление Тора-Громовержца не могло ее напугать, оно лишь было на руку.       В той вакханалии звуков никто бы и в жизни не услышал тоненький плач младенца в глубине сугроба, под которым едва различимо торчали почерневшие бревна чужого дома.       Она лежала на полу: не могла больше сидеть, не в силах даже поднять руку. Горячая кровь и пот насквозь пропитали подол Ее платья, ткань прилипла к Ее исхудавшим бедрам, а младенец, закутанный в серую козлиную шкуру, лежал рядом, мирно посапывая, будто не чувствуя опасности вокруг. Он ведь был рядом со своей матерью, чувствовал ее тепло, ощущал вкус молока на губах. Ей, синеглазой девочке, не о чем было волноваться, пока руки женщины с любовью обнимали пушистый сверток, поглаживали черненькие спутанные волосики на макушке, а нежный голос напевал колыбельную…       Сражение окончено. Появление Тора сместило чашу весов в сторону войска Одина, не оставив ни единого шанса сбежавшим ванам. Буря их настигла, а молния навечно пригвоздила к земле.       Всеотец спешился со своего коня. Шел размеренно, дышал глубоко, но без удовольствия. Война не опьяняла его так, как воинов, он не мечтал ее вкусить и не относился, как к славному развлечению в загробном мире. Осознание трагедии содеянного не могло заглушить голос разума, ведь то была необходимость. Стратегическое допущение, вынужденный шаг, и Один мог спасти невинных лишь даровав единственную истинную свободу их душам. Никто не сможет их больше использовать, не причинит мучений, не впутает в свои игры, когда они будут подле Хель.       Такова цена победы.       Призванная им буря стихла, оставив после себя разрушения куда страшнее, чем могло нанести его войско. Сваленные деревья, чьи могучие стволы лопнули в щепки, разбитые окна, окоченевшие тела и море ржавого колючего снега, застывшего на рассвете в ужасающих формах. Шипастые льдины покрывали сухие ветки, ломались под подошвой Всеотца на земле, а с неба падал пепел.       Один не стряхивал его с себя. Задрал голову, позволяя останкам падать на свое лицо. Дышал глубоко, чтобы вечно помнить запах войны, чтобы больше никогда ее не допустить. Он помнил этот лес другим, хотел бы сейчас идти по нему в облике странника, а не Великого полководца. Уставшими, но все еще напряженными руками он растер по морщинистой коже пепел — тот смешался с каплями чужой крови и пота, превратившись в воинственный узор на лице бога.       Нельзя вершить судьбы, не будучи готовым принять на себя последствия своих решений. В нем не было ни жалости, ни отвращения, ни страха, только глубокая печаль. Потерь не избежать, к ним должно относиться с почтением, потому Один приказал сжечь тела. Его воины обойдут каждый дом, они упокоят всех, кто остался лежать на родной земле. Асы, ваны — разницы для мертвых теперь нет.       — Сюда! Здесь младенец!       Один словно вышел из оцепенения, не поверив услышанному. Он ведь отдал четкий приказ: не щадить никого, в этой деревне не было детей, только слабые и старые маги, не нужные войску ванов. Как мог уцелеть ребенок? Может, его воины ошиблись?       — Всеотец! — навстречу асу бежал смертный муж, призванный из Вальхаллы. Грязный после боя, он выглядел несуразно, так растерянно смотрящий на Одина, будто увидел чудо. — В развалинах ребенок!       — Он один? — строго спросил Один. — Мать не с ним?       — Нет, Всеотец. Бросила, наверное, как родила.       Полководец нахмурился. Он мог бы поверить, что так поступит женщина Мидгарда, но женщина ван — никогда. Стало быть, это не новорожденный ребенок, его оставили тут, потому что надежды сбежать не было.       — Это девочка! — донеслось с окраины леса, а следом раздался детский писклявый плач.

***

      Он бродил по этим снежным пустошам слишком часто и долго для живого огня. Сугробы под ним плавились, растекаясь грязными проплешинами, следы петляли между тонюсенькими, едва начавшими расти, деревьями. Лес Йотунхейма был густым и могучим, в сотню раз выше кучерявой макушки огня, даже когда тот взмывал вверх, надеясь достать до белых лап елей, а снег был голубым, блестящим и ярким, как сами звезды. Речки — синие, промерзшие до дна, вокруг них то и дело мелькали густые шубки снежных животных. Здесь же, по дороге в Муспельхейм, зима выглядела совсем нищей. Чем дальше Он шел, тем больше разочаровывался, но гнев его на скучный лес сменялся интересом: что дальше? В Муспельхейме он бывал совсем юным, помнил его жар, лавовые реки и пламенную траву, которая щекотала его ребяческие пяточки, когда он бегал по выжженной шершавой земле. Так что же там сейчас?       Он чувствовал в воздухе странный запах — почти как горечь гари, но другой. Умиротворяющие тихие просторы казались обманчивыми, а этот щекочущий ноздри аромат так ему запомнился, что в миг в его существовании не было ничего важнее, чем узнать, откуда же он исходит.       Огонь менялся. Шел по лесу, принимая образы всего, что попадалось ему навстречу, пробовал будто на вкус: не это ли источник запаха? Найти ответ оказалось не так-то просто, и блуждания его в неизвестности длились дольше, чем могли себе представить люди. Он помнил нечто знакомое, будто бы ощущал подобное рядом с кем-то. Быть может, от него самого шел этот запах? Нет, он был далеко не единственным, кто отравлял воздух горечью. И история эта казалась ему старее миров, по которым он ступал. Или же ему правда только казалось? Он не мог вспомнить, да и не хотел, ведь это было скучно.       Смутные воспоминания бесформенных тел из сухих бревен, жар на их лицах от горячего поцелуя — все это возникало в его легкомысленной голове, когда горечь на кончике языка становилась отчетливее. То был отзвук прошлой жизни или его собственной — он уже не мог сказать точно. Себя он ощущал тенью позади высоких широкоплечих фигур, и это ему, наверное, даже нравилось.       Вдруг запах усилился. Он стал вязкий, с легкой остринкой, похожий, но как будто совершенно новый, как будто…       — Я искал тебя, — грозный, при том спокойный голос раздался позади, а застать врасплох сам Огонь нелегкая задача.       Он обернулся резко, мазнул всполохами по темным голым стволам деревьев и вспыхнул сильнее. Угроза от силуэта в плаще исходила настолько мощная, что воздух закипел в присутствии незнакомца. Вот он — источник запаха, которым бредил Он, вот тот, кто оставляет вокруг послевкусие горького пепла, могучая сила и безжалостность во плоти. Незнакомец был тем, кто преследовал смутные воспоминания, за чьей спиной Он прятался, позволив себе скромную шалость — всего лишь коснуться бледных щек едва очнувшихся первых людей. Невинное любопытство, которое не смогло укрыться от единственного, но зоркого глаза Одина, явившегося сюда лично за Ним.       — Локи, сын ётуна Фарбаути и великанши Лаувейи, я помню тебя там.       Огонь не шевелился, потрескивал и внимательно разглядывал правителя асов напротив. Он не видел его лица, но знал, что абсолютно точно смотрел ему прямо в левый глаз.       — Ты стоял позади — большое упущение со стороны того, кто придал целому народу его окончательный вид и поделился своим теплом. Лодур — так ты себя назвал тогда? Создал иллюзию, очень неумелую, но добротную. Мои братья поверили.       Огонь колыхнулся, будто наклонил голову вбок. Очертания его фигуры были непостоянными и едва различимыми, но Один понял, что смог приковать к себе внимание собеседника.       — Ты был там и сделал то, до чего не додумались мы трое. Повторил их по нашему образу и подобию. Такая мелочь — румянец на щеках, алая кровь. Создавая жизнь, забываешь о всяких пустяках.       Он молчал. Не двигался, почти не вспыхивал, только смотрел и улыбался — сдержать себя было просто невозможно, ведь встреча с Одином оказалась поистине увлекательной, гораздо более веселой, чем он мог себе представить! В тот день трое братьев показались ему унылыми стариками, но нет же! Хотя бы один из них оказался интересным.       — Зачем ты помог нам? Была ли то помощь?       Раньше огонь издавал звуки, напоминающие треск костра. Он никогда не был похож на настоящее живое существо, но сейчас впервые услышал собственный смех, будто дух его начал обретать плоть. И это ему понравилось. Он засмеялся еще громче, уверенно шагнув навстречу Одину.       — Те деревяшки не ожили бы по-настоящему без моего огня, Все-о-тец, — по слогам произнес Он имя, которым нарекли Одина мидгардцы и асы.       — Значит, любопытство?       — Любопытство, — Огонь расплылся в широкой улыбке, ощущая, что у него появляется лицо. Горячее, чувствующее. Его кожу защипал морозец, и ничего подобного Он раньше не испытывал.       — Твоя сила прекрасна, Локи, сын Фарбаути и Лаувейи, я благодарен тебе за помощь. Примешь ли ты мой подарок взамен?       Огонь подошел к Одину совсем близко, со смехом подумал, что этот старик прямо-таки бесстрашный, ведь он подпалит его походный плащ и обожжет густую бороду, стоит тому снять с головы капюшон. Но огня больше не было. То, что краем глаза Он принимал за языки пламени, были роскошные рыжие локоны, тон в тон как его огонь, они будто бы и были им! Также упрямо вились, торчали в разные стороны, будто пытались зацепиться за веточки и обжечь все вокруг. Он ухмыльнулся, посмотрел вниз, а под его ногами снег не таял так же быстро, как раньше. Он увидел бледное тело, покрытое россыпью медных веснушек, и красные от холода босые ступни. Теперь взгляд его было отчетливо видно, и Один мог лицезреть своего собеседника так же ясно, как огонь видел Всеотца, мог прочитать любую шальную мысль в озорных глазах цвета золота и меда. Огонь не исчез, он принял новую форму, стал тем, что можно ощутить, потрогать, погладить и не обжечься, от чего невозможно отвести взгляд, как от буйного костра поздним холодным вечером.       Локи посмотрел на Одина впервые своим новым искристым взглядом, посмеялся своим звонким голосом и взмахнул изящными руками, потянувшись до самого неба, чтобы ощутить каждую частичку своего живого тела. Кровь — дар людям, кипела внутри него, и была горячее, чем реки лавы в Муспельхейме.       — Станешь ли ты мне братом, Локи, сын ётуна Фарбаути и великанши Лаувейи? Потому как вместе мы сможем вершить величайшие деяния, какие только суждены ослепить все Девять миров.       Один протянул ему свою руку с глубоким порезом на ладони, из которого сочилась бордовая кровь. Кровь великого полководца, властителя и мудрейшего из богов. Никто среди смертных, великанов, ведьм, ванов или даже асов не видел ее, не смел и думать о том, что их Всеотец прольет хоть каплю своей силы. А он стоял, улыбаясь в предвкушении того союза, что решил заключить на границе Йотунхейма и Муспельхейма, там, где обитали его заклятые враги, он нашел своего самого верного союзника.       — Клянусь, что губы мои не коснутся пива, пока его не нальют тебе, а дом мой станет твоим домом. Там, где отвернутся от тебя, потеряют и мою благосклонность. Тот, кто предаст тебя, станет моим кровным врагом, покуда ты сам не отринешь нашу связь, — сказал Один, протягивая вместе со своей рукой кинжал.       — Клянусь, — ответил Локи, надрезав нежную кожу на ладони. От боли он не поморщился, и его молодое лицо тут же озарила хитрая ухмылка, которой было суждено отпечататься на алых губах навсегда. — Брат мой.