После них

Пепел. Везде, где должно быть небо, — грязно-бурый пепел. Он не падает, не летит. Он просто висит в воздухе, будто вся планета выдохнула и больше не в силах вдохнуть. Удивительно, как можно продолжать дышать в такой среде, но, видимо, выжившие адаптировались. Так же, как до этого успели адаптироваться к толпам зараженных, либо находя пристанище в карантинных зонах, либо полагаясь только на себя, разбредаясь по уголкам страны в поисках безопасного места. Забавно, как раньше насыщенный бурый цвет ассоциировался с теплом, с богатством, почти что с домом. А теперь он не вызывал ничего кроме глубинной паники, тоски и опустошения. С тех пор как оставшиеся в живых крупицы правительств разных стран объединились в Сверхправительство и разделались с глобальной пандемией кордицепса, жить лучше не стало. Как минимум в южном полушарии практически полностью исчезла вся растительность и животный мир, равно как и половина выживших, кто не пережил применение нового химического оружия, расчитанного изначально только на гриб. Солнечные лучи не пробивались к поверхности уже несколько месяцев. Такова была наша новая реальность. Теперь вся земля, небо и остатки зданий походили на настоящий фильм ужасов. Зараженных не было, но не было и солнца, зеленой травы, понимания, где теперь собираются выжившие — карантинные зоны перестали существовать, планета по-настоящему вымерла в этот раз, а с неба практически всегда падал пепел. Смотря на бурого цвета облака я наконец-то пришла в себя среди серых обломков, чьи края давно уже не резали, а просто сливались с пейзажем. Сил было мало, но я попыталась осмотреться — на мне был грязный армейский жилет, защитные пластины сбиты в бок, автомат рядом полуразобран. Кожа ладони и запястья горит, и я замечаю кровь на своей руке — такого же бурого цвета, как и все вокруг. Запекшаяся. Не моя. Память отзывается вспышками. Какие-то тени, голоса, но на этом все. Я пытаюсь сосредоточиться, но в ушах звенит так, будто минуту назад рядом со мной рванула бомба и меня контузило. Медленно и с осторожностью я поднимаюсь — никого вокруг. Только скрежет ветра, который носит с собой золой и пеплом пустоту. Где-то вдали скозь туман я вижу очертания бывшего города и остатки от развилки дорог. Вдруг — движение. Из серого марева появляется человек. Высокий, худой, с лицом, которое когда-то, наверное, умело улыбаться. Сейчас — только оценивающее выражение и кровавая повязка на плече. Он держит оружие в опущенной руке, но настороженность читается в каждом шаге. Что-то отличает его от всего пейзажа вокруг — готова поклясться, что почему-то в этот момент я почувствовала тоску по зараженным кордицепсом и всех их разновидностям, которых пришлось повстречать на пути. — О, а ты не из мягких, — говорит он. — Очнулась среди всего этого и все еще не сошла с ума. Значит, выживешь. Он приближается на безопасную дистанцию. Кивает в сторону моего автомата: — Заряжен? — Вряд ли. Но мне хватит сил быстро найти пулю, если ты хочешь проверить. Он усмехается: — Шучу. Меня зовут Раул. Когда-то я был солдатом в Бостонской карантинной зоне. Сейчас... коллекционирую разговоры с теми, кто не умер, и сам пытаюсь не умереть. А ты? — Я... — не знаю, что ответить. Имя всплывает с трудом. — Анна. Раул замечает это. — Не уверена? Тут все с этим. Память тут как монета в пруду — блеснула, и исчезла. Если ты еще помнишь, что такое пруд. Он подходит ближе, протягивает флягу. — Здесь всё повторяется. Думаешь, ты выбралась, а на деле просто умерла ещё раз. Или кто-то другой умер за тебя. Разницы нет. Я беру флягу, пью. Вода теплая и мутная, но живая. В ушах продолжает звенеть и я с трудом понимаю, о чем он говорит — мне кажется, что я сплю, потому что его речь лишь обрывочно имеет для меня смысл. — Я не умирала. — А ты уверена? Я молчу. Он смотрит на меня пристально. В его глазах — что-то тревожно-спокойное, почти блаженное, как будто ему всё уже ясно. Это начинает раздражать. Я не помню свою жизнь до пробуждения сейчас, но чувствую ее в теле — я привыкла к боли, к действиям, к боям — будто все мое нутро это вечный солдат на миссии. Раул кажется легкомысленным, слишком философским для этого нового мира, и я пытаюсь зацепиться за нарастающее раздражение, как будто оно сделает меня более живой. — Идёшь со мной? — говорит он наконец. — Здесь недалеко, у меня есть подвал. Без окон. Держит тепло. Будешь сидеть тут одна — сожрут. Я не отвечаю. Интуиция вопит во мне "не доверяй", но инстинкт выживания подсказывает, что в данной ситуации выбора нет, и я двигаюсь за ним. В этом аду один шаг с кем-то — уже спасение. Путь недолгий. Раул всё говорит, говорит и говорит — о политике, о Сверхправительстве, о том, что видел людей, теряющих облик. Он жутко улыбается, когда рассказывает о том, что пережил с момента применения правительством нового оружия. Как будто ему приятно пугать людей, но я стараюсь не выдавать никаких эмоций. — Я раньше был в инженерных войсках, — говорит он. — Потом строил карантинные зоны. А теперь собираю карты. Слухи. Все, что может пригодиться, если вдруг кто-то вздумает ожить. — Ты всё ещё веришь, что кто-то оживёт? — Я не верю. Я знаю. Только это будем уже не мы. Будут новые. Лучше нас. Он немного замолкает, потом продолжает: — Ты слышала байки про мутантов? Не про старых заражённых кордицепсом, а про тех, кто будто бы изменился под действием чего-то... другого. Башни, частоты, ядерные осадки — кто знает. Я видел одного. Он стоял неподвижно минут двадцать. А потом взорвался. Не фигурально — буквально. Словно тело не выдержало. Я смотрю на него с сомнением. Он улыбается: — Сомневаешься? Правильно делаешь. Тут вообще ничему нельзя верить. Даже себе. Подвал, куда мы приходим, выглядит обжитым: старый матрас, консервные банки, даже свечи. Раул достаёт аптечку и кидает ее мне. — Приводи себя в порядок. От тебя пахнет смертью. Я едва начинаю разматывать свою старую повязку, как слышу сверху скрежет. Раул замолкает. Смотрит вверх и подает мне знак замереть. — Это не ветер. Он хватает свою винтовку. Я встаю рядом, вооружившись пистолетом, который все это время висел у меня на бедре. Сквозь щель в полу проникает тень — не совсем человеческая. Слишком вытянутая. Слишком быстрая. Сердце пропускает удар, меня начинает мутить от накатывающего ужаса. Через секунду дверь в подвал срывается с петель. В помещение врываются двое. Лица искривлены, как будто расплавлены. Кожа пузырится. Глаза — тёмные пятна, которые я едва могу различить в этом кроваво-обугленном месиве из бывшего лица. Раул стреляет. Один падает. Второй бросается прямо на него, истошно вопя так, что хочется закрыть уши ладонями. Я успеваю выстрелить оставшейся пулей, но поздно — когти вгрызаются Раулу в шею и продолжают разрывать его буквально на куски. Память сквозь туман подсказывала, что я никогда не видела такой мощи даже во времена пандемии кордицепса. Говорили, что топляки могли разорвать человека на куски одним ударом, но мне не доводилось видеть ни одного из них. Так что картина на данный момент заставляла замереть от страха. Когти чудовища входили в тело Раула как самый острый в мире нож в теплое масло. Мне стало дурно. Кровь бьёт фонтаном. Он хрипит. Я не могу помочь. Я бросаюсь к двери подвала и бегу. Бегу, как безумная. Сердце грохочет. Мир искажается. Спотыкаюсь. Падаю. Удар в висок. Тьма. ... Когда я открываю глаза, надо мной склонился мужчина с серьёзным лицом. Его глаза выдают тревогу, но в руках — уверенность. Рядом — девочка. Юная, растрёпанная, с недоверием на лице. — Она очнулась, — говорит девочка. Мужчина молчит. Но я чувствую — он знает. Знает больше, чем кажется.