Пролог

XIX век. Тихие стуки, но такие оглушающие раздались по комнате. Каждый из них, длящийся всего долю секунды, отзывался в пустоте протяжным эхом, наполняя пространство между нотами тревожным ожиданием. Это старый метроном на столе — его маятник неумолимо маячит туда-сюда, отстукивая такт под сладкие, нежные клавиши рояля. Ноты пробежались по стенам, не спеша обволакивая каждый уголок помещения, словно созывая всех неушедших с земли душ мертвецов. Тени, рожденные дрожащим, тусклым светом единственной свечи, оживали и пританцовывали, неестественно дергаясь в такт каждому вздрагиванию огонька. Они весело водили хоровод вокруг самого высокого силуэта в пышной юбке. Но вскоре, звуки, до этого пробуждавшие лишь умиротворение, начали пробуждать нечто иное, темное и пугающее. Сладкая, убаюкивающая мелодия сменилась чем-то напряжённым, диссонирующим, уже не пробуждающим, а разрывающим душу. Тени вытянулись и уже не были похожи на нарядных людей. Руки их обернулись заостренными в плечах и локтях. Движения стали быстрее и более неуклюжими, ими управляли, словно марионетками. Пыльный метроном сам по себе стал стучать быстрее, подхватывая это безумие. И с каждой чертовой секундой растягивались страдания, мелодия обрела траурное настроение, стала настоящим реквием души. Силуэты сдернули с лица свои безобидные маски и исказились по комнате, нависая над играющим человеком. Сквозь этот реквием нарастал оглушительный хор — крик каждой неупокоенной души, слившийся в один сплошной стон. Огонь свечи стал яростно трещать так, что разбрасывал искры по лакированному дереву. Пальцы, которые уже не принадлежали пианисту, бешено застучали по клавишам ещё быстрее и уже начинали спутываются в нотах, допуская фальш. Одна искра упала на палец, больно обжигая его. Вспыхнуло пламя на руках, окутывая клавиши и крышку рояля страшным пожаром. Но сидящий человек не переставал играть эту страшную музыку, горел в самом сердце этого триумфа отчаяния. Его плоть обугливалась, пока он совсем не обрёл вид черного, дымящегося скелета. Он упал замертво, зафиналив произведение фальшивым трезвучием. Пламя разрослось по стенам, потолку и окнам, пожирая память о произошедшем в ослепительном зареве...

***

На полу сгоревшего пару дней назад старого готического поместья, прикрытые черной кружевной перчаткой, лежали золотистые часы с цепью, которые даже не расплавились в жарком пламени. Их ход остановился, изжив своё ещё десятилетие назад. Дым из под пола, пробившийся сквозь щель, словно языком прошёлся по стрелочкам и запустил ход самой тонкой из них. Стекло этих часов тихо хрустнуло... Тик-так... Тик-так... По комнате раздалось шипение, словно змеиное. Его было так много, что стоило бы кому услышать, точно бы в обморок упал: —Наконец-то мы свободны... Дым вышел из часов и обратился в золотистую пыль, которая как по ветру помчалась к выходу из комнаты. Но тут открылась эта дверь, угольки с которой упали прямо на чистые берцы вошедшего. Они и стали источником его недовольства, которое тот продемонстрировал цоканьем языка. Мужчина взглянул на едва целые вещи, что покрылись черной корочкой и заметил нетронутые золотые часы с треснувшим стеклом. Он оглядел их и заметил, что они пошли. Явно подметив, что эту находку можно сдать в ломбард, он сунул ее во внутренний карман и принялся осматривать рабочий стол. Поправив свою фуражку, мужчина серьёзно осмотрел рукописи, на которых буквы даже не были тронуты таким страшным пожаром. Рукописи не горят, как говорится. Ноты четко изображены на нотном стане, а следователь прочитывал их, словно слышит и знает этот таинственный и красивый по звучанию язык. Взяв с собой бумаги, он вышел из помещения, напрочь забыв, зачем пришел. —И снова мы одни, — многоголосный шепот раздался по сгоревшей комнате, перекликаясь смехом,— но это ненадолго ха-ха-ха... Мужчина, выйдя из помещения на улицу, где стояла хозяйка поместья в черном длинном платье, непрерывно плакав, стал поправлять свой кафтан, в котором лежали эти часы. —Это поместье, словно заколдованное, — прокомментировал он, — я бы даже сказал проклятое. Хозяйка вытирала рукавом платья своё лицо и всхлипывала: —Мой сын вложил все средства после обучения в музыкальной школе, чтобы купить себе этот рояль. Что же могло найти на него, что он не останавливался играть и в итоге сгорел? Следователь и его помощник переглянулись. Один из них начал записывать что-то в Дело, нервно закусывая нижнюю губу. —Я ведь злилась, когда он занимался ночью, — продолжила она, — А он никак не угомонится. Говорит, мол "Они заставляют меня заниматься ночью, или же грозятся задушить меня во сне"... Записывающий поднял глаза: —Кто "Они"? Хозяйка взялась за сердце ладонью и наклонилась ближе к мужчинам, с дрожью в голосе, выпалив: —Демоны... Следователь прыснул, а ассистент неловко почесал затылок. —Демонов не существует. —Я тоже самое ему говорила, но видимо, все таки существуют. —Только если в его голове, — вмешался в разговор ассистент, — Может быть, у него было какое-то расстройство личности? Хозяйка помотала головой, сложив руки вместе. Её черная кружевная перчатка пыталась согреть вторую ладонь. Словно что-то вспоминая, она отвела взгляд к поместью. —Возможно, я просто не обращала внимания, но он говорил, что благодаря золотистым часам он видит какой-то Мир теней и иногда окунается в него. Мужчина с фуражкой осекся, переваривая услышанное. Записывающий стал задавать вопросы: —Что за часы? Антиквариат? —Да, — кивнула женщина, — сынок не разрешал мне их выбрасывать. —Почему? —Говорит, они ему очень дороги, благодаря ним он ещё жив. —А какой Мир Теней? Хозяйка едва побледнела от такого вопроса и поморщилась, вскинув руками. —Там страшно и холодно, этот мир полон садизма и жестокости. Также есть и Мир Света, он такой яркий, ангельский, — женщина мечтательно посмотрела в небо с лёгкой улыбкой, — Однажды, мне приснилось это, с тех пор, я беспокойно сплю. —Я бы хотел изучить этот предмет в участке. Мужчина достал эти часы, начав их рассматривать. Заметив такую демонстрацию, хозяйка выхватила из ладони потрескавшийся артефакт: —Вздор! Нельзя их просто отсюда забирать! —Почему же, — обиделся следователь, — ваше поместье сгорело, тут больше нечего делать! —Я бы с тобой поспорил, — вмешался снова ассистент, — Это место возможно хранит в себе какую-то энергетику. Значит слушай меня. Следователь взглянул на коллегу, приподняв бровь. Тот же продолжил речь, обращаясь к хозяйке: —Вам бы сходить к психиатру, в качестве проверки на какую либо болячку, а потом вылечить свое душевное состояние. Ваш муж, может быть, знает о своих или ваших болезнях? —Я вдова уже как 13 лет, и я явно совсем забыла про него, — сказала женщина, снимая вторую перчатку, продемонстрировав кольцо вдовы, — Он был здоров. —Что ж, тогда мы не имеем права более вас задерживать, — выдохнул мужчина, — Нужно закончить дело и выявить секрет этого таинственного артефакта. Ассистент закрыл папку и положил в большую сумку записи. Туда же сложил и некоторые рукописи с отпечатками и пятнами от воска. Люди попрощались, а женщина зашла в свое поместье в комнату сына, где забрала свою вторую перчатку. Она взглянула на пол, когда поправляла хрупкий бантик на аксессуаре, и удивлённо посмотрела на золотистую пыль. Точнее остатки от этой золотой пыли. Женщина прошлась пальцем по поверхности пола и встала с него, рассматривая содержимое. —Эсмеральда... Голос послышался внутри её головы. Женщина ещё больше удивилась и даже слегка испугалась. Она торопливо пробежалась взглядом по комнате и в результате пустого пространства, её голос дрогнул: —Кто здесь? Но никто не ответил. Та поправила свою прическу и вышла из комнаты, больше не заходя туда. Пришло время посетить психиатра. Путь до приемной длился недолго, даже колесить не пришлось. Пешком дорога заняла около получаса, не учитывая карет и лошадей. Хозяйка поместья посетила реабилитационный центр, в поисках кабинета психиатра. И вот наконец, найдя подходящую дверь, она открыла её. В кабинете было довольно просторно, светло и свежо. В воздухе витал аромат бергамота, что странно для европейской страны. Жизнь врача была экзотической. На деревце в горшке уселся красный попугай, оглядывая Эсмеральду с ног до головы: —Паранойя, Истерия! — возразил попугай, — Шизофрения! —Ах, — побледнела пациентка, — Поганая птица! Она испугалась ещё больше, услышав позади голос: —Не переживайте, это не ваши диагнозы, присаживайтесь. Женщина обернулась и увидела молодую девушку с длинными рыжими волосами, которая пристально смотрела на вошедшую со стаканом чая. Её длинное платье подметало пол своими кружевами, а корсет придавал форму телу. Тонкие пальцы обхватывали стакан. И в самом деле, ей было на вид лет 20. Эсмеральда присела за стол. Напротив сел и психиатр, отглотнув чай и поставив его в сторону. Начав диалог, Эсмеральда стала ещё больше нервничать, ведь стоило рассказать о себе, о своем сыне и о семье в целом. Вышло так, что в их семье когда-то ещё была и младшая дочь, которая тяжело перенесла тиф и мучительно умерла. Врач внимательно выслушивал речи Эсмеральды, что-то записывая пером на небольшой листочек. Перо скрипело по бумаге с монотонным, почти гипнотическим звуком. Врач не поднимала глаз, но Эсмеральда чувствовала — каждое её слово ложится на весы, каждое движение ресниц замечено и учтено. — Ваша дочь... — голос психиатра прозвучал мягко, но в нём появилась новая интонация, похожая на ту, с которой священник задаёт вопросы на исповеди. — Сколько лет прошло с её кончины? — Семь лет, — выдохнула Эсмеральда. — Семь лет и три месяца. — И вы помните это так точно, — кивнула девушка, ставя точку в записи. — Это похвально. Материнское сердце не знает срока давности. Попугай на дереве встрепенулся и вдруг тихо, почти человеческим шёпотом произнёс, растягивая рычащие звуки: — Timor mortis conturbat me... Страх смерти смущает меня... Врач бросила на птицу быстрый предостерегающий взгляд, и та затихла, спрятав клюв под крыло. Психиатр поправила свой рыжий локон, убрав его за ухо. — Эсмеральда, — девушка наконец подняла глаза. В их зелёной глубине плясали отблески свечей, хотя в кабинете было светло. — Я должна спросить вас о вещах, которые могут показаться... странными. Но поверьте, за каждым моим вопросом стоит многолетний опыт наблюдений и труды лучших умов Европы. Она отставила чай в сторону и сложила тонкие пальцы домиком. — Ваш сын, по вашим рассказам, играл ночью. Говорил о демонах, о голосах, которые велят ему заниматься. Вы упомянули золотистые часы и Мир теней. Скажите, а вы сами... — она сделала паузу, тщательно подбирая слова, — вы сами когда-нибудь видели нечто подобное? Не во сне, а наяву? Быть может, боковым зрением, в сумерках, когда сознание находится на границе сна и яви? Эсмеральда вздрогнула. Пальцы судорожно сжались, когда вдова сняла кружевные перчатки с ладоней. — Я... я не знаю, — женщина заикнулась, — Иногда мне кажется, что я что-то не замечаю в собственном поместье. Но я всегда думала, что это просто... просто нервы. После смерти дочери я стала довольно впечатлительной. — А ваш сын... Он когда-нибудь жаловался, что эти голоса, эти "они", как вы говорите, приказывают ему сделать что-то конкретное? Например, причинить вред себе или другим? — Нет! Боже упаси! Он просто... он просто играл. До изнеможения. До кровавых мозолей на пальцах. Но никогда — ни слова о насилии. Он был добрым мальчиком. Очень добрым. Женщина сжала перчатки, потупив взгляд в деревянный стол, где блестела едва потухшая свеча. Врач кивнула, словно ожидая этого ответа, и снова сделала пометку. — Наследственность, — вдруг сказала психиатр, глядя Эсмеральде прямо в глаза. — В вашей семье, сударыня, были случаи... душевных болезней? Быть может, кто-то из родных страдал меланхолией, падучей, или, — она понизила голос до шёпота, — состоял в родстве с теми, кого называют "одержимыми"? Попугай встрепенулся и вдруг громко, отчётливо произнёс: — Бес полуденный! — Арчи, довольно цитировать Псалом! — прикрикнула на него врач, но в её голосе послышалась неожиданная усталость. — Простите его, сударыня. Мой попугай вырос среди медицинских трактатов, проблем пациентов и церковных книг. Иногда мне кажется, он знает больше, чем все существующие профессора вместе взятые. Девушка встала из-за стола и прошла к окну, оперевшись на подоконник. Глаза смотрели на сумерки, которые вырисовывали на лице психиатра утомительность. Зевок. Она убрала волосы в пучок: — Эсмеральда, я скажу вам прямо. То, что произошло с вашим сыном — трагедия. Но трагедия, у которой могут быть корни, уходящие глубже, чем простая случайность или проклятие. Мир теней, о котором он говорил... В психиатрии это называется Дереализация — ощущение нереальности окружающего мира, — она обернулась, — Ваш сын мог страдать тяжёлой формой душевного недуга. Как говорил мой коллега, это — раннее слабоумие. Врач снова села за стол и достала из ящика пузырёк с мутноватой жидкостью. — Вот. Настойка валерианы с добавлением небольшой доли лавдо́нума. Это поможет вам спать, на случай, подарит вдохновение и, возможно, прогонит те тени, что мерещатся по углам. Принимать по двадцать капель на ночь. Она протянула пузырёк Эсмеральде, но не отпускала его, удерживая взглядом. — Но прежде чем вы уйдёте, я должна спросить вас об этих часах. Вы сказали, сын не разрешал их выбрасывать. Скажите... они всё ещё у вас? Эсмеральда машинально коснулась рукой того места под кружевной накидкой, где в маленьком потайном кармане лежал холодный металл. — Да, — прошептала она. — Со мной. — Будьте осторожны с ними, сударыня. Вещи, прошедшие через огонь и не сгоревшие, часто хранят в себе больше, чем просто память. А теперь — ступайте. — Простите, — Эсмеральда взяла пузырёк и сложила к себе, — А как вас звать? Врач добро улыбнулась, присев напротив, и втянула аромат бергамота, как дым от сигарет, с особым фанатизмом: — Меня называют Амюльиз, — ответила она, отпивая глоток едва забытого чая, — Но мы ещё увидимся, и возможно, при других обстоятельствах. Амюльиз потушила свечу одним дыханием и в помещении стало совсем темно. Врач скрылась в темноте, а Эсмеральда отправилась домой, обрабатывая информацию. Ей нужно было пройтись, проветрить голову, разогнать тот туман, который окутал её сознание после странного визита. «Мы ещё увидимся, и возможно, при других обстоятельствах». Эсмеральда улыбнулась, прижимая к сердцу часы. Она сказала не своим голосом вслух: — Или даже в другой жизни.