Глава 5: Песок в часах судьбы

«Год — это просто способ измерить, как долго ты можешь обманывать себя.» — Запись в архивах Декады Первый Месяц: Город выглядел как обычно. Фонари-черепа пылали с удвоенной яростью, словно компенсируя свою минутную слабость. Маски… о, маски снова были безупречны. Бесстыдно безупречны. Сальто-Морто притворялось, что ничего не случилось. И только я, Декада, творец и узник этой амнезии – знал цену этому картонному порядку. Знаю. Каждый вздох этого города оплачен моей угасающей памятью. Я стою в Зеркальном Лабиринте, этом чреве самообмана. Отражения множились, искажались. Одно привлекло внимание. Не мое нынешнее – в плаще из спрессованной тьмы, с маской, дарованной пеплом прошлого. А другое. Моложе. С глазами, в которых еще теплился огонек… Надежды? Безумия? Узоры на его коже светились знакомым синим, но не клеткой. Лабиринтом. С выходом. Я протянул руку. Отражение сделало то же самое. Наши пальцы почти коснулись стекла. — Ты всё ещё цепляешься за него? — голос Девочки-ангела скрипел у меня за спиной. Он терял остатки тепла, становясь чистым металлом, эхом пустого колодца. Я не отрывал взгляда от того юного призрака в зеркале. От его узоров-лабиринта. — За кого? — спросил я, и вопрос был искренним. Имя «Энцо» уже выскальзывало из памяти, как мокрый камень. Оставалось лишь ощущение потери. Огромной. Как пропасть. Лучия… ее имя вспыхнуло ярко-ярко, обжигая изнутри, и тут же начало меркнуть. Я видел ее лицо – бледное, под дождем на кладбище – но не мог вспомнить звук ее смеха. Уже не мог. Песок воспоминаний утекал сквозь пальцы, утягивая за собой берег, за который я так отчаянно цеплялся. В зеркале юноша померк. Синие линии на моей реальной коже сдвинулись, сплелись плотнее. Клетка. Четкая, беспощадная. Отражение в стекле теперь было едино – Декада. Только Декада. Третий Месяц: Править Карнавалом – значит подливать масло в механизм собственной гибели. Я раздавал билеты. Блестящие, холодные. На них – надпись: «AMBIGUOUS MORIALITY ». Двусмысленная смертность. Или двусмысленная мораль? Уже все равно. Я шептал на ухо танцующим, мои губы касались масок: «Сожги маску. И ты свободен». Ложь. Сладкая, как сироп, и ядовитая. Я видел, как они верили. Видел огонек – тот самый, что когда-то был у меня? – в их глазах, мелькавших в прорезях. Видел, как они срывали маски, швыряли их в зелёные костры фонарей-черепов. И видел, что случалось потом. Свобода? Нет. Превращение. Их лица… не стирались. Они растворялись. Исчезали черты, нос, рот, глаза. Оставалась лишь гладкая, дрожащая от ужаса плоскость плоти. Fantasma. Пустые куклы, бродящие в тенях Лабиринта, вечные напоминания о цене моей лжи. О цене ее надежды. Однажды, блуждая по бесконечным зеркальным коридорам, я наткнулся на них. На её старые часы. Часы Лучии. Те самые, что разбил на башне. Они лежали у основания зеркала, покрытые тонким слоем серебристой пыли. Стрелки застыли на 23:59. За минуту до… чего? До взрыва? До начала конца? До ее последнего слова – «покой»? Я поднял их. Холодные. Мертвые. Как она. — Зачем ты хранишь это? Девочка-ангел была больше похожа на сгусток тумана, на тень от несуществующего фонаря. Она витала рядом, неосязаемая. Я сжал часы в кулаке. Острые края впились в ладонь. — Чтобы помнить, — прошептал я. Помнить что? Ее? Свой грех? Обещание, которое не сдержал? Конкретика таяла. Оставалось лишь смутное *чувство* вины. Глухое, как удары маятника в пустоте. На следующее утро часов на столике у кровати не было. Я не удивился. Петля заглатывала артефакты памяти, как песок – воду. Шестой Месяц: Луна-циферблат на небе Сальто-Морто потускнела. Как старинное серебро, покрытое слоем черного налета. Я проводил ночи в Башне Последнего Вздоха, не у властителя, а у заключенного. В руках вертел пепельницу-волка. Тяжелую, холодную. Внутри – не пепел. Осколки. Маски. Маски тех, кто пытался бунтовать. В прошлых циклах. Лучии – не настоящей, а той, карнавальной, ангела, что пыталась разбить зеркало. Пьеро с его вечной грустной улыбкой. Десятков… сотен… Энцо. Моих собственных отражений, осмелившихся на бунт. Всех, кого я подавил. Всех, кем я когда-то был или мог быть. Их осколки звенели тихо, как слезы, когда я тряс пепельницу. — Ты мог бы их спасти, — голос Девочки был теперь безликим шелестом, как ветер в пустой трубе. Ее лицо… его больше не было. Там, где оно должно было быть, зияла такая же гладкая, мертвенная пустота, как у Fantasma. Она стала своим предупреждением. Я замер. Спасти? От чего? От петли? От меня самого? От бессмысленности их жеста? Горечь поднялась комом в горле. Не боль. Уже нет. Горечь старой золы. — Спасение — это миф, — мои слова прозвучали плоским, лишенным эмоций тоном. Я швырнул пепельницу в угол. Она ударилась о каменную стену с глухим, неживым стуком. Не разбилась. Ничто здесь не разбивалось окончательно. Все лишь меняло форму. Как я. Звук эхом покатился по залу и затих. Тишина. Я понял самое страшное: даже боль стала частью ритуала. Ожидаемой. Рутинной. Как удар маятника. Как мой смех на карнавале. Она больше не жгла. Она просто… была. Фоновый шум моей вечной каторги. Девятый Месяц: Он пришел во сне. Голос не Девочки-призрака. Не эхо карнавала. Ее. Лучии. Настоящей. Из того мира, что был до. Не бледной, не изможденной. Живой. С румянцем на щеках, с искоркой в глазах. Такой, какой я ее почти не помнил. Она стояла у окна в нашей старой мастерской, светилась изнутри. — Ты обещал найти выход, — ее шепот был теплым, как солнечный луч на пыльном полу. Но в нем – не упрек. Надежда. Вера в меня. Та самая, что когда-то и погубила все. Во мне что-то дрогнуло. Старая, давно зарубцевавшаяся рана. Я хотел закричать: «Я пытался!». Хотел упасть на колени, обнять ее, вдохнуть запах ее волос – ваниль и масло машинное. — Выхода нет, — прозвучал мой собственный голос, холодный, чуждый, как скрежет шестерен. Голос Декады. Ее образ задрожал, померк. Как свеча, задутая ледяным ветром. «Покой…» – пронеслось эхом, и она окончательно растаяла. Я проснулся. Холодный пот стекал по вискам, но внутри – ледяная пустота. Я подошел к огромному, треснувшему зеркалу в покоях. И увидел его. Чужого. Плащ из теней, впитавший всю ночь мира. Маска, синие узоры… они больше не были линиями под кожей. Они превратились в руны. Глубокие, выжженные, светящиеся холодным мерцанием. Знаки. «Страж Петли» - гласили они. Не архитектор. Не жертва. Страж. Тюремщик самого себя. За спиной ощутилось присутствие. Девочка-призрак. Ее безликая дымка колыхалась. — Ты почти готов. — прошелестело ее не-ртом. Ее руки, вернее, подобие рук, тянулись ко мне, превращаясь в клубы холодного пара. “Готов”? К чему? К финалу? К началу? К окончательной капитуляции? Двенадцатый Месяц: За день до Карнавала. Год спустя. Башня Последнего Вздоха. То самое место. Ветер свистел в камнях ту же леденящую душу песню. Город внизу замер. Не в ожидании. В оцепенении. Затаился, как зверь перед прыжком. Или как жертва перед ударом. Я поднялся на вершину. Без усилия. Без мысли. Мое тело двигалось само, запрограммированное вечностью. Я подошел к краю. Глядя в бездну. Или в зеркало мира? Рука поднялась к лицу. К маске. К тому, что стало моим лицом. Пальцы нашли защелку. Щелчок прозвучал громко в тишине. Я снял маску. Зеркало, встроенное в камень, показало чужака. Острые, как лезвия, скулы. Глаза без зрачков, сплошные белесые пустоты, мерцавшие холодным синим светом рун. Губы – тонкие, сжатые в вечную, беззвучную усмешку над глупостью всего сущего. Ни боли. Ни сомнений. Ни тени того юноши с кладбища или того безумца в мастерской. Только пустота. Громадная, всепоглощающая. И она была наполнена не тишиной. Эхом. Тысяч, миллионов голосов, наложенных друг на друга, слитых в один гулкий рефрен: — DECADENZA… DECADENZA… DECADENZA… Голос петли. Мой голос. Единственный, что остался. Холодное дуновение. Девочка-призрак. Ее безликая дымка рядом. Она «положила» то, что когда-то было рукой, мне на плечо. Пальцы просочились сквозь ткань плаща, не оставив ощущений. Только ледяной укол в то место, где когда-то билось сердце. — Пора, — прошелестел ее голосок, уже почти неотличимый от скрипа флюгера на башне. Я поднес маску к лицу. К лицу Чужака. Защелкнул. Больше не было «в последний раз». Было просто… продолжение. Начало. Конец. Все едино.