Глава 4: Танец на краю часов

«Любовь — это петля, затянутая вокруг горла времени.» — Строки из выцветшего письма Холодный ветер с реки бил в лицо, заставляя плащ из теней и пепла хлопать, как паруса призрачного корабля. — Начинай, — проскрипел у меня за спиной голос Девочки-ангела. Звук напоминал шестерни, перемалывающие стекло. — Или они поймут. Поймут, что ты не настоящий Декада. Что ты всего лишь… Энцо. Всего лишь Энцо. Имя обожгло, как раскаленный уголь. Я поднял руки. Синие узоры под кожей – карта моей тюрьмы, шрамы от петель времени – вспыхнули ледяным пламенем. Боль пронзила предплечья, знакомым, почти успокаивающим огнем. Я проецировал слова на свинцовое небо: «DECADENZA». Карнавал. Мое творение. Мое проклятие. Толпа внизу взревела – тысячеголосый вопль голодного зверя. Гигантский маятник под башней дернулся и рванул с места, разрезая воздух с воем. Время потекло быстрее. Спектакль начался. Опять. Образ Девочки-ангела рядом со мной задрожал, как мираж в зное, и рассыпался. Не в пепел. В воспоминание. И на ее месте… Она. Лучия. Не ангел карнавала. Не Fantasmi. Моя сестра. Такая, какой я видел ее в последний настоящий день. До петли. До безумия. До отчаяния, которое все это породило. Лицо бледное, но спокойное. Глаза – глубокие, темные озера печали. Ни трещин, ни маски. Только смертная усталость в уголках губ. Она смотрела на меня не с упреком. С бесконечной жалостью. — Ты помнишь настоящее начало, Энцо? — ее голос был тихим эхом из прошлого, теплым и хрупким, без скрежета механизмов, которыми наполнен этот мир. — Не этот балаган теней. А тот день… на холме? Под дождем? Ее слова вонзились в меня кинжалом. И видения хлынули, не спрашивая разрешения, яркие, резкие, пахнущие сырой землей и отчаянием. Холодный дождь сек по лицу. Грязь под коленями, липкая, черная. Свежая могила. Серая плита с одним именем: Лучия. Воздух густой от тишины – настоящей, всепоглощающей, без гула маятника, без шепота масок. Я один. Совсем один. Она ушла. Навсегда. Эта пустота… она разрывала грудь на части. Настоящая смерть. Окончательная. Темнота моей мастерской, пропахшая маслом, пылью и… чем-то металлическим. Стол завален чертежами спиральных временных контуров, страницами из «Хроник Расколотых Зеркал», кристаллами, мерцающими нездешним светом. Передо мной – устройство. Дитя моего отчаяния. Каркас из черного дерева и холодного железа, переплетение зеркал, отражающих пустоту, и тикающих шестеренок, выточенных из кости неизвестного существа. В руке – горсть земли. С ее могилы. Теплая, влажная. Я бросил ее в жерло механизма, на раскаленное сердце из синего кварца. «Верни её!» – хриплый крик, сорвавшийся с губ. Вспышка. Ослепительная, белая. Звук – будто Вселенная рвется по шву. Гул… низкий, мощный, как удар колокола под землей. Это билось сердце новой реальности. Первый толчок Маятника. Петля родилась. Я в Сальто-Морто. Город еще живой. Настоящий. Солнце светит. Люди смеются. Я вижу ее! У фонтана на Рыночной площади. Она смеется, покупает цветы у старухи. Сердце остановилось. «Лучия!» – отчаянно вскрикнул я. Бросившись к ней со слезами счастья на глазах, я надеялся вновь обнять её, но лишь прошел сквозь. Как сквозь дым. Она даже не вздрогнула. Это был призрак. Мираж петли, пойманный в момент ее рождения. Моя боль, мое отчаяние, материализованные. Я не смог изменить её судьбы. Она осталась за пределами петли. Целый год я тенью скитался по петле, наблюдая как здания приобретали гротескные очертания, как люди начинают терять индивидуальность. Как вместо их лиц вырастают маски. Как моя собственная кожа начинала светиться синими прожилками – метками петли, клеймом творца. Я становился Декадой. Год подготовки к собственному кошмару. Год безумия, окончившийся Карнавалом, и возвративший меня обратно в день, после смерти Лучии. — Я умерла до, брат, — голос Лучии на башне вернул меня в настоящее. Ее фигура мерцала, как свечение гнилушек в тумане. — За день до твоего… творения. Настоящая смерть. Окончательная… - ее взгляд, полный нежности и скорби, пронзил меня. — Ты не смог принять это. Твоя боль, твое безумие… они выковали эту клетку. Ты запустил эти часы. – Ее призрачная рука указала на гигантский маятник, ревущий внизу. — Это не я, Энцо. Это лишь отголосок. Тень, которую твое творение схватило в момент разрыва реальности. Я всегда мертва до. И вне этой игры. Она сделала шаг. Ледяное дыхание коснулось моего лица. Ее рука, прозрачная, неосязаемая, но я чувствовал ее форму, коснулась моей щеки. Холод проник до костей. — Ты помнишь, как я на самом деле попала в петлю? — шепот, едва различимый под грохотом маятника. Никакого упрека. Только понимание моей немыслимой муки. — Я не попала. Я была уже по ту сторону. Это ты… затянул мой призрак в шестерни времени. Вместе с собой. Карнавал не съел меня. Он родился из-за меня. Из-за твоей любви, которая превратилась в проклятие для нас обоих. — Ты… – мой голос дрогнул – я хотел лишь вернуть тебя к жизни! Ты была для меня смыслом жизни! Ты – мой якорь, — выдохнул я. Голос сорвался, стал хриплым. Синие узоры на моих руках вспыхнули ярче, горели, как раскаленные цепи, впивающиеся в плоть. — Единственное… что не давало мне сбиться с пути. – Я сжал кулаки, глядя, как ее образ теряет очертания, растворяясь в ритмичном гуле механизма, который я создал. Боль была невыносимой. — Но якоря тонут первыми. И я… я утопил тебя сам. Снова. Снова. Снова. В каждом проклятом цикле. Лучия покачала головой. Печально. Тень улыбки тронула ее бледные губы. Ее образ таял, как последний пар на зимнем стекле, поглощаемый гулом Маятника. — Останови часы, Энцо, — ее голос стал шелестом листьев на ветру, почти неслышным. — Не для меня. Не для себя. Дай нам обоим покой. Она исчезла. Осталось лишь ледяное пятно на щеке, гулкое эхо ее просьбы, сливающееся с ревом времени. Гул маятника достиг пика. Он вибрировал в костях, в зубах, в самом мозгу. Ритм петли. Ритм моей вины. Он заполнял все, пытаясь стереть последние слова Лучии, стереть ее просьбу о покое. Нет. Не в этот раз. Я увидел ее глаза. Настоящие. На кладбище. Под дождем. - ХВАТИТ! Крик вырвался из меня нечеловеческий, перекрыв вой стали. Моя рука сама схватила пепельницу-волка – тяжелый, холодный кусок черной керамики в форме ощерившейся морды. Артефакт карнавала. Символ петли. Я швырнул ее в маятник, сердце петли. В самую суть этого проклятого ритма. Пепельница врезалась в сложное переплетение шестерен и зеркал у основания Маятника. Раздался звук, похожий на вопль раненого гиганта. Искры – синие, кроваво-красные – брызнули фонтаном. Стрелки на циферблатах по всему городу дернулись, задрожали и… поползли. Время споткнулось. Внизу на площади крик толпы сменился на вопль ужаса и… чего-то еще. Надежды? Забвения? Маски начали плавиться. Не как воск, а как плоть. Они стекали с лиц, обнажая то, что было под ними. Лица. Настоящие. Искаженные нечеловеческим страданием, годами заточения в цикле. — Ты сломал правила! — громоподобный голос обрушился на меня. Из сгустка теней у подножия маятника материализовался Декада. Мое отражение. Моя ошибка. Его лицо было моим лицом, но искаженным до карикатуры всеми портретами в Зале Тысячи Ликов — Петля не терпит исключений! Она – твое дитя! Ты не можешь убить его! Но я его уже не слушал. Его слова бились о глухую стену ярости и отчаяния, которую возвела во мне Лучия. Я впился взглядом в огромную луну-циферблат, висящую над городом. Стрелки на ней дергались, пытаясь найти новое направление. — Что теперь? — прошипел я в пустоту, в свою собственную ярость, в гулкую тишину после ее ухода. — Посмотри, — эхом, прямо в сознании, отозвался ее голос. Тихий. Настойчивый. Я посмотрел вниз. Сальто-Морто корчилось в агонии. Это не было разрушением. Это было… обнажение. Фасады показных дворцов и театров трещали и осыпались, как картонные декорации. Под ними – ржавые балки, обугленные камни, скелеты зданий, погибших давным-давно, в каком-то настоящем пожаре. Туман над рекой Морто рассеялся, обнажив дно – не песок, а белесую россыпь костей. Тысячи. Десятки тысяч. И люди… Люди сбрасывали остатки расплавленных масок и костюмов. Они бежали по улицам, метались, сталкивались. И их лица… Их лица были пустыми. Гладкими, как куриные яйца. Ни глаз, ни ртов, ни носов. Безликие шары плоти, искаженные немым ужасом. Они не кричали. Они вибрировали от беззвучного отчаяния. — Карнавал – не праздник, — голос Лучии звучал в моей голове, тихий и печальный. — Это шов. Шов, который ты наложил на разорванную реальность, пытаясь скрепить несовместимое – жизнь и смерть, прошлое и настоящее. Ты разорвал его. Теперь город умирает… Я обернулся, чтобы ответить ей. Но ее не было. Ни тени. Ни воспоминания. Только маленькие часики с единственной стрелкой лежали на камнях там, где она стояла. Я поднял их. Холодные. Стрелка замерла на 00:00. Полночь. Конец. Начало? Ничего? Хватка ледяных пальцев сжала мое горло сзади. Я захрипел. Декада-двойник. Его лицо плыло передо мной – то мое юное, искаженное горем с кладбища, то мое нынешнее, изрезанное синими узорами, то лица незнакомцев с портретов в зале. — Ты думал, что отличаешься? — его голос был многоголосым адским хором. — Ты – я. А я – это все, кем ты был, есть и будешь в бесконечности циклов. Ты – петля! Я вырвался. Адреналин и ярость дали силу. Но мои руки… Они начали меняться. Кожа твердела, становилась прозрачной, хрупкой. Стекло. Петля пыталась меня отвергнуть, превратить в хрупкую безделушку, в часть декораций. Синие узоры под стеклом светились яростно, пытаясь восстановить порядок, вплести меня обратно в ткань времени. Нет. Не сейчас. Не после ее слов. “Дай мне покой…” Я посмотрел на часы Лучии в моей стекленеющей руке. Крошечный циферблат. Остановившаяся стрелка. Символ ее вечного «до». И моего вечного «после». — Нет! — крикнул я не двойнику, а самой петле, небу, своей собственной глупости. — Я её создал, я её и разрушу! Я изо всех сил швырнул часы о каменный пол башни. Взрыв. Но не огня. Света. Ослепительно-белого, чистого, как тот первый разрыв реальности в моей мастерской, но в тысячи раз сильнее. Он поглотил двойника, поглотил башню, поглотил меня, поглотил крики безликих внизу… поглотил все. Холодный камень под щекой. Запах влажного камня и… гари? Я открыл глаза. Я лежал на Площади Семи Лжи. Туман, густой, как грязная вата, затягивая раны города. Фонари-черепа зажигались один за другим, их жутковатый свет пробивался сквозь мглу. Тишина. Площадь молчалива и пуста. На ней нет ни единой души Девочка-ангел. Не Лучия. Просто… еще одна жертва. Она присела на корточки рядом, ее пальцы коснулись моей руки. Холодные. — Ты изменил ритм, — прошептала она, и в ее голосе не было скрежета, только тихая удивленная грусть. — Петля… она ранена, но жива. Цела. Понадобится… тысяча циклов… что-бы окончательно сломить еë. Я поднял руки перед лицом. Стекло исчезло. Кожа. Человеческая кожа. Но синие узоры… они не исчезли. Они все еще горели под кожей, но теперь их переплетение изменилось. Вместо бесконечных петель и спиралей они складывались в новый узор: сложный лабиринт. Где-то в густеющем тумане, над площадью, засмеялся Декада. Его привычный, леденящий душу смех. Но на этот раз… на этот раз он звучал чуть тише. И в нем слышалась капля неуверенности. Или страха?