Глава 5

Музыка звучала всё громче, бокалы звенели, смех пронзал воздух, а люстры дрожали от ветра и вина. Альберто чувствовал, как голова немного кружится от жары и от присутствия людей, с которыми его связывало слишком многое и слишком ничто. Он поднялся из-за стола, отшучиваясь, и направился к покоям в дальнем крыле. Коридоры особняка герцога Сальвиани были длинными и запутанными, как шёлковая пряжа, развернутая на балах. И вот — нужная дверь. Он уже собирался войти, как вдруг замер. Где-то за углом, чуть дальше, за толстой деревянной створкой — послышался всхлип. Женский. Приглушённый, неровный. Он подождал, стараясь не дышать. Потом шагнул ближе, и остановился у полуоткрытой щели между дверью и косяком. Створка не скрипела — и потому он позволил себе приоткрыть на толщину пальца. За ней — не туалет, а кладовая с текстилем, или старая гардеробная. Свет пробивался сквозь единственное узкое окно. Два силуэта — мужчина и женщина. Она дрожала, он держал её за руки. Но не как хозяин — как тот, кто просит. И тут он узнал её голос. Это была Луизелла. — …мы не можем, — прошептала она, едва сдерживая дыхание. — Я больше не могу… Я как между лезвий. Между тобой и отцом. Между правдой и тем, что от меня требуют. Мужчина хотел было заговорить, но она приложила пальцы к его губам. Её голос дрожал: — Нас уже видел один человек. Рафаэль. Этот странный синьор. Он ничего не сказал, но… если увидит ещё кто-то — нас разорвут. Ты понимаешь? Мне нельзя. Я… не могу потерять всё. Даже тебя. Он хотел её удержать, но она мягко выскользнула из его рук. По щеке скатилась слеза. Альберто стоял в коридоре, как вырезанный из мрамора. Он услышал всё. И впервые не знал, что с этим делать. Она не развратна. Она не легкомысленна. Она… просто в ловушке. Но всё равно — виновна. И с этим придётся что-то делать. Он молча отступил. Без звука. Никто не заметил, как он исчез в одном из боковых коридоров.  *** Он не был просто «приятелем на балу». Он не случайно оказался на службе у герцога Сальвиани. Его туда прислал другой человек. Граф ди Монферат — отец жениха Луизеллы — был человеком осторожным и крайне прагматичным. Он видел, как порой разрушаются династии — не от войны, не от чумы, а из-за одной неосторожной женщины. А Луизелла… Она была слишком красива. Слишком умна. Слишком свободна. «Такие не приносят мира. Они несут огонь. И неважно, святой он — или адский.» Граф подозревал: что-то в ней не так. То, как она избегает взглядов. То, как не смеётся на балах. То, как иногда исчезает без объяснений. Он не мог рисковать будущим своего сына — и потому сделал то, что делают богатые и параноики. Он нанял наблюдателя. Альберто Бонелло. — Ты не просто ветреный гуляка, — сказал ему граф в одной из тёмных комнат Палаццо ди Монферат. — У тебя глаза хищника. Я это уважаю. Мне нужны не доклады. Мне нужна правда. Доказательства. Или — чистота. Убедись, что она не опозорит мою фамилию. Что мой сын не поведёт под венец… грешницу. Альберто принял золото. И молчал. И наблюдал. И слушал. Он знал, за что работает. И за что может погибнуть. ***  Раннее утро было бледным, как лицо вдовы. Солнце не грело, оно только ослепляло. Ветер с холмов, насыщенный лавандой и пеплом, бил в щеки, как укор. Луизелла шла пешком. Платье помято. Волосы растрёпаны. Кожа на шее — в следах поцелуев, которые уже стали памятью. Глаза — сухие, хотя душа просила слёз. Но она уже выплакала всё — там, в старой кладовой, среди шёлков и теней, где любовь закончилась шёпотом прощания. Она не чувствовала ни ног, ни времени. Только позор. Только страх. Только холод от утраты. Когда она подошла к родовому замку, стража взглянула на неё иначе. Не как на герцогскую дочь. А как на заблудшую. Двери отворились — без почёта,  без поклона. Только гулкое эхо и чьи-то осуждающие взгляды. Отец ждал её. Он стоял в галерее, руки за спиной, спина прямая, лицо — камень. За ним — витраж с гербом рода Висконти: грифон, расправляющий крылья над золотым крестом. Сейчас он казался палачом. — Где ты была? — спросил он, не повышая голоса. Луизелла хотела было соврать. Сказать: «на рассветной прогулке», «в храме», «у тёти». Но взгляд отца бил сильнее кнута. Она открыла рот, но не успела. — Граф ди Монферрат был здесь утром. — его голос резал, как ледяной нож. — Он получил доклад от человека, которому доверяет. Он знает, с кем ты встречалась. С мальчишкой. С пастухом. В грязи. Он сделал шаг к ней. Она попятилась. — Это ложь… — прошептала она, — Папа, я… это было ошибкой. Я уже… Удар. Резкий, хлёсткий. По щеке. Она рухнула на колени. Не от силы — от унижения. — Ты позоришь мой род, — прорычал он. — Ты тратишь свою молодость на ублюдков, которые не стоят даже твоей обуви. Ты разрушаешь всё, что мы строили. Ты предаёшь честь матери, кровь предков, мою веру в тебя. Она посмотрела вверх, губы дрожали. В глазах — отчаяние. — Я больше не могу жить не своей жизнью… Я задыхаюсь в этой клетке! Я… я хотела любви. Хотела быть собой… — Собой?! — перекликнулся он. — Значит, шлюхой? Простолюдинкой? Не герцогской дочерью, а уличной ведьмой, что прячется по углам? Он резко отвернулся. Прошёл пару шагов вдоль зала. И обернулся с такой яростью, которую она не видела даже в его худшие годы. — Ты больше не моя дочь. Слова были сказаны не криком — шёпотом, но каждый слог звучал, как плеть. — Я вычёркиваю тебя из рода Висконти. Можешь идти к своему пастуху, к чёрту, к кому хочешь. Но в этот дом больше не возвращайся. Ты мертва для нас. Она вскрикнула. Не от боли — от потери смысла. Протянула руки — он отвернулся. — Вон. Два слуги подошли с поклоном, как к чужой. Один держал её плащ. Другой — небольшой мешок с монетами. Без слов. Она стояла в дверях — как ребёнок, выброшенный на улицу. Дворец за спиной был холоднее, чем утро. А впереди — неизвестность. И только лужица слёз на мраморе осталась после неё. ***  Город жил своей утренней суетой: звон колоколов, крики торговцев, грохот повозок. Но для Луизеллы всё было беззвучно. Она шла по мостовой, опустив голову, словно её спина уже не могла держать гордость. Платье испачкано пылью. На щеке — ссадина от пощёчины, едва заметная, но жгучая. Слёзы давно высохли, но в груди всё ещё сжато до боли. «Не дочь. Не герцогиня. Не любимая. Никто…» Люди обходили её стороной — в её походке было что-то сломанное, что пугало. Она не знала, куда идёт. Просто… шла. Чтобы не упасть. Проходя мимо одной из гостиниц на Пьяцца делле Ербе, она подняла глаза, и именно в этот момент с верхнего балкона тонкая струйка дыма скользнула в воздух. На фоне светлого неба — силуэт мужчины. Он стоял спокойно, с сигаретой между пальцами, в распахнутой чёрной рубашке, волосы чуть растрёпаны. Он смотрел вниз, будто ждал кого-то. Люцифер. Он заметил её сразу. Его брови слегка приподнялись. Затем сигарета погасла об камень. Он исчез с балкона. Спустя мгновение, он уже вышел на улицу — быстрым шагом, в лёгком плаще, без церемоний. — Луизелла? — голос его был ниже обычного, мягче. Он подошёл ближе, не касаясь её. — Что случилось? Она хотела ответить, но запнулась. Нечто между рыданием и смехом сорвалось с её губ. — Я… всё. Я… больше ничего. Меня нет. — Пойдём. — он сказал это не как приказ. А как приглашение в тишину. Она колебалась. Стояла, как на краю, не зная, прыгать ли. Но шагнула. Гостиница была старинной, с коваными перилами и окнами, пахнущими воском. Люцифер проводил её наверх — в свою комнату, где царил мягкий полумрак и тишина, нарушаемая только звоном чашек. Он что-то тихо сказал хозяйке. Через пять минут слуга принёс чай из вербены и мяты, дымящийся в серебряном чайнике. Люцифер не задавал лишних вопросов. Он просто налил ей чай. Поставил перед ней. Сел рядом — на расстоянии. Не ближе, чем надо. И ждал. Она держала чашку обеими руками — так, как держат свечу в храме. Несколько секунд — только её дыхание. — Отец выгнал меня. — наконец сказала она. Люцифер не шелохнулся. — Сегодня утром. После того, как… я попрощалась с тем, кого любила. — её голос дрожал. — Он… он ударил меня. Он назвал меня позором. И… сказал, что я больше не его дочь. Она замолчала, будто сама не верила, что сказала это вслух. — Граф ди Монферрат… прислал донос. Кто-то следил. Кто-то увидел нас. Мой позор был уже на пергаменте. Я даже не успела оправдаться. Она посмотрела на Люцифера. А он смотрел в чай, как в омут. — Я всегда думала, что боюсь быть сломленной. Но я ошибалась. Я боюсь быть… пустой. Когда тебя отовсюду изгнали, и ты не знаешь, кто ты. Кому нужна. И… зачем дышишь. Он посмотрел на неё. — Значит, ты здесь. — произнёс он. — Живая. Одна. С собой. Это больнее смерти, но честнее, чем все их залы. Она кивнула. Слёзы скатились по щекам, не спрашивая разрешения. Он взял чашку из её рук, поставил на стол. Осторожно. Почти ритуально. — Останься здесь, Луизелла. — сказал он. — Не потому что я хочу спасти тебя. А потому что ты уже спаслась. И тебе нужен дом. Хоть на одну ночь. Хоть под покровом тьмы. Она ничего не ответила. Только прикрыла глаза — и впервые за много ночей не боялась уснуть. Вечер был тихим. За окнами темнело, город шумел где-то вдали, но здесь, в комнате, было спокойно. В камине потрескивал огонь, в воздухе пахло травами и воском. Луизелла сидела на диване, завернувшись в плед. Она выглядела уставшей, но немного теплее, чем утром. Рядом, в кресле, сидел Люцифер. Он держал в руке бокал вина и с лёгкой улыбкой смотрел на пламя. — Странно всё это, — тихо сказала она. — Вчера я была герцогской дочерью. А сегодня — просто… никто. Сижу в гостинице у мужчины, которого знаю пару дней. — Ты забыла главное, — сказал он. — У тебя есть плед. Значит, всё не так уж плохо. Она улыбнулась впервые за весь день. Улыбка была слабой, но настоящей. — Ты всегда так шутишь, когда видишь, что человек на грани? — Только если чувствую, что он выдержит ещё одну шутку. Она чуть откинулась на спинку дивана, согревая ладони о чашку с чаем. — Мне правда кажется, будто я больше не знаю, кто я. Отец выгнал меня. Я ушла от возлюбленного. Все, кого я знала, исчезли. А я… осталась. — Это называется “жить заново”, — сказал он спокойно. — Не самая приятная вещь. Но бывает полезной. — А у тебя было так? Он задумался. — Было время, когда я тоже остался один. Без имени, без цели. Тогда я решил просто прожить следующий день. А потом — ещё один. И вот я тут. Сижу с герцогской дочерью, которая всё ещё сильнее, чем кажется. Она посмотрела на него. — Почему ты ко мне подошёл сегодня утром? — Потому что ты шла, будто тебя больше нет. А я знаю, как это — быть никем. Он встал, подошёл, налил ей ещё чая. Сделал это спокойно, как будто знал, что именно сейчас ей нужно. — Ты можешь остаться здесь, сколько нужно. Без вопросов. Без условий. — А ты не боишься, что я украду твой чайник? Он улыбнулся: — Если украдёшь — значит, тебе он нужнее. Она рассмеялась. Тихо, но уже без горечи. — Ты странный, Люцифер. — Мне часто это говорят. Она посмотрела на него. Долго. Потом сказала: — Мне спокойно рядом с тобой. Впервые за долгое время. Он посмотрел ей в глаза и тихо ответил: — А ты улыбаешься. Значит, всё ещё жива.