Судная ночь

Три дня спустя или четыре? Я не знаю. Время больше не шло, оно просто существовало как факт. Текло, капало с потолка, вместе с водой, оседало на коже, пока дни и ночи не слились в один бесконечный отрезок. В трюм заглядывали редко. Иногда кто-то молча ставил на пол железную миску с грязной водой и бросал кусок чёрствого хлеба. А один раз — что-то вроде тухлой фасоли. Я ела всё, не потому что хотелось, а потому что нужно было, чтобы не умереть. Умирать я не хотела, уж точно не здесь и не так. Тело ныло, сил не хватало даже на то, чтобы приподняться. Организм требовал своего. Я держалась, сколько могла. Сначала просто терпела, сжав зубы, а потом… всё произошло. Без возможности сдержаться, без шанса сохранить хоть какую-то каплю достоинства.  Одежда прилипла к коже. Было липко, мерзко, унизительно. Запах мочи стал постоянным, разъедающим.  С каждой минутой казалось, что всё это не по-настоящему, что я сплю или что уже умерла. Стены трюма стали моим единственным миром, тёмным и холодным. В какой-то момент я начала разговаривать сама с собой, лишь бы убедиться, что всё ещё жива. Кровь на виске давно засохла и потрескалась, а ожоги всё время пульсировали жаром, но раны не заживали, как будто в таких условиях это  было возможно.  Меня лихорадило. Сначала я почувствовала сильный холод и дрожь. Всё тело покрыли мурашки, а зубы стучали так, что я не могла сомкнуть челюсти. Я лежала, свернувшись клубком, пытаясь согреться. Потом пришел жар: лицо вспыхнуло, щёки горели, дыхание стало тяжелым. Я чувствовала, как по лицу и спине медленно стекали капли пота. Пить хотелось так сильно, что язык прилипал к нёбу. Голова трещала от боли, а кости ломило так, что хотелось выть. Я боролась за свою жизнь, пока за стальной перегородкой громко смеялись и пили.

***

Звуки шагов разбудили меня. Люк трюма со скрежетом распахнулся, впуская яркий дневной свет. Я зажмурилась, не выдержав. Веки дрожали, а глаза слезились. После нескольких дней во мраке это казалось пыткой. Привыкнуть удалось не сразу, лишь спустя несколько минут я смогла разлепить глаза и разглядеть силуэты, стоявшие у проёма.  — Бернардо, не тормози! Бери её и пошли, — донёсся до меня голос Эдуардо.  Секунду спустя Бернардо вцепился в мои плечи и рывком поднял с пола. В глазах потемнело, и ноги тут же подкосились, за эти дни я почти забыла, как это, стоять. Тело, истощенное и слабое, обмякло, не слушаясь.  Меня потащили вверх по узкой железной лестнице, которая казалась бесконечной. Ступени впивались в незалеченные раны, но боли я не чувствовала. Все тело гудело усталостью, которая ни на миг не покидала меня. Голова, тяжелая, будто чужая, болталась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы.  Мы поднялись на палубу, и меня тут же ослепило солнце, которое, отражаясь от поверхности воды, резало глаза. В лицо ударил порыв морского ветра, он был как глоток свежего воздуха после долгого пребывания в душном трюме. Где-то вдалеке кричали чайки, напоминая, что я всё ещё жива. Бернардо резко отпустил меня, колени предательский подогнулись, и я рухнула на палубу, не сумев удержаться. Я с трудом попыталась подняться. Ноги дрожали, а мышцы ныли. Я схватилась за леер обеими руками и поднялась — сначала на колени, а затем на ноги. Я смогла, я встала.  Перед глазами замаячили всё те же знакомые лица. Одежда грязная, пропитанная потом, солью и перегаром. Они смотрели сквозь меня, не как на человека, как на груз. Я стояла среди них, полумёртвая, будто невидимая.  Бернардо повёл меня по трапу, толкая в спину. У самого берега в мутной зелёной воде покачивались три моторные лодки. Их не пригнали только что, они были здесь заранее. Всё было продумано, никакой спешки, никакой импровизации. Значит, меня ждали, значит, всё это давно спланировано. — Хосе, убери трап, а ты Мигель, проверь моторы, чтоб не заглохли посреди залива, — отрывисто бросал приказы капитан. Морской ветер трепал полы его потертого бушлата. Когда последняя сумка с канистрами была перекинута в одну из моторных лодок, капитан подошёл к Эдуардо. Его лицо, всё в морщинах, выражало усталость и равнодушие: — Всё готово, можем отправляться, — бросил он. — Дальше мы сами, Señor Capitán, — ответил ему Эдуардо. — Ха! Меньше свидетелей — меньше рисков, да? — сказал тот с усмешкой. — Ты всегда был предусмотрительным ублюдком. — Именно поэтому всё ещё живой, — спокойно ответил Эдуардо и отвернулся, подавая знак своим людям грузиться в лодки. Один за другим они спустились в лодки, каждая — старая, ободранная, с потемневшими от времени досками. Всего нас было семеро: Эдуардо, пятеро его людей и я. Меня затащили последней, в лодку, где уже находились двое, бросив между мешков и ящиков.  Эдуардо, устроившейся в соседней лодке, отдавал короткие, четкие команды.  — Дальше держимся только вдоль берега, — бросил Эдуардо водителю моей лодки. — Направимся к заливу Кампече, остановок не будет. Мгновение спустя моторы завелись с глухим рычанием, и лодки дрогнули, начиная движение. Мы оторвались от берега, оставляя за спиной заросшую тихую бухту.  Я лежала, прижатая к мешку, слышала, как плескается вода, как переговариваются между собой мужчины — вполголоса, сдержанно, почти безэмоционально. Вдали по левую сторону иногда мелькали силуэты: рыбацкие поселения, порты, редкие катера. Мы шли, стараясь держаться ближе к зарослям мангров, туда, где для береговой охраны была «слепая зона». Водитель лодки внимательно следил за направлением: компас, карта и опыт заменяли современный GPS. Ни телефонов, ни лишних слов, только холодный ветер и гул мотора. Они знали, что делали. Двигались в тишине, слаженно, как будто репетировали это десятки раз. Я же лежала в полном оцепенении, меня трясло от пронизывающего морского ветра, но я не могла ни пожаловаться, ни даже толком пошевелиться. Спустя долгое время лодки начали сбавлять темп. Впереди, сквозь темноту, показались облупленные бетонные сваи, устремившиеся в темнеющее воды, а на горизонте мерцали огни портовых кранов. Поверхность бухты была почти зеркальной, лишь изредка рябившая от толчков лодочных двигателей и отголосков далёких грузовых судов. В воздухе висел запах нефти, солёной воды и болотистой гнили. На берегу — бетонные платформы, перевалочные склады и высокие ограждения, плохо освещённые редкими фонарями. Где-то неподалёку шумел крупный промышленный порт с крановыми установками, но лодки направлялись в другую сторону. Их целью была тупиковая дорожка между зарослями мангров, которая уходила вглубь леса.  Мы остановились возле тропы. Команда Эдуардо выглядела измотанной: обветренные лица, пересохшие губы, злые, уставшие глаза. Мужчины молча начали разгружать лодки. Прижавшись к бортам, я осталась лежать там же, не чувствуя собственного тела, будто была где-то совсем далеко.  Когда всё было выгружено, один из них схватил меня под мышки и перекинул через плечо. От неожиданности всё внутри сжалось, и я попыталась дать хоть какое-то сопротивление, что оказалось бесполезным. Каждый его шаг отдавался страхом неизвестности и предчувствием чего-то очень плохого. Мое тело и мысли были чужими, я не чувствовала себя собой, я вообще ничего не чувствовала. Я была на краю времени, где-то между будущим, нетерпеливо поджидающим меня,  и прошлым — беззаботным и уже таким далеким.  Через пару минут движение прекратилось. Я услышала звук заведенного двигателя и хлопнувшую дверцу.  — Всё под контролем? — услышала я незнакомый мужской голос. — Todo marcha bien, — ответил Эдуардо, и, повернувшись к одному из членов своей команды, сказал: — Toro, сади её в машину и поехали! Меня втолкнули в чёрный минивэн, а команда Эдуардо заняла оставшиеся места. Этот самый «Toro» покопался в сумке и достал чёрный мешок, который мгновение спустя натянул мне на голову, снова оставив меня наедине с темнотой.  Машина тронулась, отправившись в неизвестность. 

***

Спустя какое-то время мы прибыли. Меня выволокли из машины и куда-то повели.  — Toro, веди её сразу вниз, — отдал команду Эдуардо. Мешок прилипал к лицу, не давая мне вдохнуть полной грудью. Я смиренно шла рядом, чувствуя, как сильные руки сжимают мои запястья. Где-то сбоку скрипнула тяжёлая металлическая дверь. Я услышала грубые мужские голоса — испанская речь. Кто-то прошёл так близко, что я почувствовала запах сигарет. Где-то гудела генераторная установка, слышно было лай собак и звук рации. Я то и дело спотыкалась о неровности или пороги. Мужчине, который вел меня, было откровенно плевать — видимо, его это забавляло.  Когда я снова сделала шаг, то почувствовала, что под ногой ничего нет. Я почти что упала, но, сохранив равновесие, осознала, что мы спускаемся вниз по лестнице. «Toro» лишь усмехнулся. Под ногами зазвенел металл, и стены начали отдавать эхом каждый звук. Чем глубже мы спускались, тем влажнее был воздух. Звуки, доносившиеся снизу, становились громче: удары, крики, свист, тяжёлое дыхание, смех, скандирование голосов — всё это больно резало уши. Я ничего не видела, но чувствовала, как мы подходим всё ближе. В воздухе стоял тяжелый запах пота, крови и сигарет. Рядом послышался металлический скрежет — как будто открыли решётку. «Toro» резко дёрнул меня за запястья, заставив упасть на колени, и сбросил мешок с головы. Я снова услышала лязг металла где-то за спиной.  Лампы били в глаза. Лишь спустя несколько секунд мир наконец обрел форму. Я стояла на коленях в центре «ринга», окружённого железной решёткой. За ней — толпа мужчин, кто-то курил, кто-то орал, размахивая бутылкой. В их глазах — что-то грязное, жестокое, нечеловеческое. Я встала на ноги, что далось мне с огромным трудом, и повернулась к решетке, захлопнувшейся за мной ранее. Схватившись обеими руками, я попыталась её открыть. Воздух пронзил резкий свист — помещение заполнилось мерзким смехом. Будто пародируя всех этих подонков, решетка заскрипела в такт их хохоту, так и оставшись закрытой. Страх взял надо мной верх, и я вдруг осознала, что приближаюсь к своему концу — к тому моменту, когда от меня ничего не осталось, когда мое сердце вырвали и растоптали у меня на глазах.