Часть 4

Тем временем. Пушкин поселился в старинном московском особняке, где комнаты были просторны, потолки высоки, а в каминах тихо потрескивали дрова. Здесь, в тишине от снежной столицы, он надеялся обрести забвение, забыть те глаза, тот голос, ту ночь, что отозвалась в душе его незаживающей раной. С ним под одной крышей жили верные друзья, Пущин, добродушный и прямой, и Данзас, сдержанный, почти суровый офицер, проходивший службу в Москве. Вечерами они собирались в гостиной. Иногда Данзас читал газету у камина, Пущин писал письма или рассуждал о политике, но чаще всего разговоры замирали, когда взгляд их падал на Пушкина. Тот сидел у окна, склонившись над бумагами, и беспрестанно писал. Чернила порой застывали от холода, а свечи догорели до самого основания, но он всё строчил строку за строкой, лист за листом. - Саша, ты совсем не с нами, как-то вечером сказал Пущин, поднося к губам стакан чая. - Ни шуток, ни стихов, ни даже злословий. Неужели Москва наскучила тебе? Пушкин оторвался от бумаги, взглянул рассеянно. - Просто зима тяжела. Всё наплывает... тени прошлого. Он снова склонился над пером. Пущин и Данзас переглянулись, но не стали настаивать. Ночью. Одинокий свет от свечи выхватывает из темноты лицо поэта. Перед ним исписанные листы. На одном из них свежие строки: Она ушла, как снежный след, Исчезла, не оставив знака, И в сердце моём, как во мраке, Лишь тень её и лёгкий свет. Он вздохнул, отбросил перо, поднялся и подошёл к окну. За стеклом, Москва, вся в снегу. Тихая, заснувшая, холодная. Но ему казалось, что там, в белом мареве, он всё ещё видит её силуэт. Как тогда, в саду. - Анастасия... прошептал он. - Ты даже здесь со мной. Слеза скатилась по щеке. Он смахнул её быстро и отвернулся. Утро. Пушкин пришёл позже всех, с мешками под глазами и бледным лицом. Данзас налил ему кофе, но Александр едва притронулся. - Ты опять не спал? Спросил Данзас строго, с ноткой заботы. - Ты не сталь, Саша. - Если бы я мог спать, я бы и не писал, ответил поэт устало. - А писать нужно, иначе разорвёт. - Женщина? Прямо спросил Пущин. Пушкин посмотрел на него, в глазах вспыхнула боль. - Не женщина. Призрак. Больше он не сказал ни слова. Так проходили дни. Александр Сергеевич не принимал гостей, редко покидал дом. Весь в стихах, в памяти, в муке. Пушкин молчал и писал. И только бумага знала, что на самом деле творилось в его сердце. К вечеру в покрытом инеем московском парке, медленно брёл Александр Сергеевич. Зимний воздух был свеж, чуть колюч, и каждое дыхание окутывал лёгким паром. Он шёл, уткнувшись в мысли, не замечая ни редких прохожих, ни скрип снега под сапогами. Мысли его блуждали меж строк, то стихи, то её глаза, то крик, что, казалось, эхом отдавался в сердце. Неожиданно он столкнулся с кем-то. Бумаги, вырвавшиеся из-под руки незнакомца, закружились в воздухе, словно снежинки, и рассыпались по белому ковру. - Простите великодушно, Пушкин тут же наклонился, помогая собрать страницы. - О, нет-нет, это я виноват... ответил мужчина с растерянной улыбкой. Пушкин взглянул на бумаги и увидел аккуратный, живой почерк. Строки были полны странной силы, какой-то... густой фантазии и особого, даже болезненного, воображения. - Вы… поэт? С лёгкой улыбкой спросил он, подавая несколько листов. - Пытаюсь быть, застенчиво ответил мужчина. - Хотя больше, признаться, пишу прозу. Иногда странную. - Как вас зовут? - Николай Васильевич Гоголь. Пушкин замер, как будто имя врезалось в его разум. - Гоголь... Да-да, слыхал. Вас ведь хвалили в литературных кругах Петербурга. «Басаврюк», если не ошибаюсь? Гоголь удивлённо посмотрел на собеседника. - Совершенно верно! А вы, простите, как ваше имя? - Александр Сергеевич Пушкин, с лёгким поклоном произнёс поэт, поднимаясь с земли. Гоголь вытаращил глаза. - Пушкин? Своими глазами? Я, право, и мечтать не мог! Александр Сергеевич засмеялся. - Идёмте, Николай Васильевич. Вон там, за углом, кофейня, местечко скромное, но душевное. Хотел бы взглянуть на остальные ваши рукописи. Вечером. Свет ламп мерцал сквозь витражные стекла, внутри пахло глинтвейном, кофе и выпечкой. Мужчины сидели у окна, облокотившись на стол, покрытый белой скатертью. Перед ними, чашки с горячим шоколадом, стопка рукописей и тетради. - Вы слишком добры, Александр Сергеевич, говорил Гоголь, чуть смущённо. - Я едва начинал свой путь, а вы... ваше слово весит, как целое солнце в нашей литературе. - Ну-ну, улыбнулся Пушкин. - Это вы льстите. Но скажу вам: ваши строки имеют вкус. Вы не боитесь странного, пугающего... и, что важно, не теряете живости. Это редкий дар. - Простите мою дерзость, вдруг осмелел Гоголь, - Но отчего вы покинули столицу? Вас там чтят, ждут… Пушкин посмотрел в окно, в сторону заснеженной улицы, вздохнул. - Устал. От суеты, от сплетен, от политики и быть может от любви. Мне захотелось тишины. Покойной, творческой. Чтобы писать и не слушать, как обо мне судачат. Он немного помолчал, допил шоколад. - Пройдёмся? Я, признаться, не люблю сидеть долго на одном месте. Гоголь с радостью согласился, и вскоре они вновь оказались на улице, где фонари мягко освещали белое безмолвие Москвы. Пушкин шёл, положив руки за спину, а Гоголь с воодушевлением рассказывал о своих задумках, о чиновниках, о странных историях из Малороссии, о смехе и страхе. - Вы, Николай Васильевич, станете голосом нового поколения. Помяните моё слово, сказал Пушкин, глядя на него искоса. - А вы, мой вдохновитель. И в эту зиму, среди снежной тишины и пронзительных ветров, родилась дружба, что впоследствии изменит русскую литературу. Прошло три года. Пушкин вернулся в Питер. Время пролетело, но для него сам город оставался прежним. Тот же сад дворца, та же холодная атмосфера, тихий морозный воздух, скрип снега под ногами. Он шел по знакомым дорожкам, и воспоминания о прошедших годах вновь захлестнули его, как буря. Вспоминались её глаза, её голос, тот момент, когда она стояла перед ним, плача, а он не знал, как её утешить. Все эти годы она была в его сердце, хотя он пытался забыть, скрыться от боли. - Александр Сергеевич, раздался голос Жуковского, вырывая поэта из его мыслей. Пушкин обернулся и увидел старого друга, который, как всегда, встретил его с тёплой улыбкой. - Василий Андреевич, рад вас видеть, сказал Пушкин, и в его голосе звучала искренняя благодарность. - Столица вас не забыла, рад, что вы вернулись, ответил Жуковский, положив руку на плечо поэта. Пушкин не мог не почувствовать, как эта встреча наполнила его эмоциями. Он не знал, сколько дней, месяцев и лет прошло, но Петербург все равно оставался домом. Словно всё было как раньше. - Как Анастасия Павловна? Неожиданно спросил Пушкин, не выдержав тишины. Жуковский на мгновение замолчал, затем сдержанно ответил: - Не знаю, её почти не видно. Почему вас это интересует? Пушкин едва ли заметил, как за спиной послышался детский голос, и когда он обернулся, перед ним стоял маленький мальчик лет трёх, с кудрявыми каштановыми волосами и огромными голубыми глазами. Его лицо было таким знакомым. Пушкин будто смотрел на самого себя в детстве. Мальчик с радостным криком побежал к женщине, которая ждала его рядом с деревом. - Мама! Кричал мальчик, радостно выбегая навстречу. Пушкин поднял глаза и увидел её. Анастасия. Она стояла там, где когда-то, и она снова была той женщиной, что занимала всё его сердце. - Василий Андреевич, можете оставить нас? Попросила она, её голос дрожал от эмоций. Жуковский, понимая, что происходит, кивнул и вежливо забрал мальчика за руку, направляясь к выходу. Анастасия и Пушкин остались вдвоём. - Саша! Она внезапно обняла его, и слёзы хлынули из её глаз. - Прости меня, прости за всё. Пушкин осторожно, но крепко прижал её к себе, шепча: - Настенька, всё хорошо. Не плачь. Всё будет хорошо. Но не успела она успокоиться, как послышался строгий голос. Это был император Николай. - Настя, сказал он, подойдя к ним. - Иди в комнату. Анастасия быстро вытерла слёзы и поспешно скрылась за дверями дворца, не осмелившись ответить брату. Пушкин остался на мгновение, но тот не дал ему времени на размышления.