Часть 3

В этот миг дверь с шумом распахнулась. - Что здесь происходит?! Раздался гневный голос Николая. Император застал, как Гастон, склонившись над сестрой, грубо сжимал её лицо, будто силой хотел заставить её посмотреть в глаза. - Убери от неё руки, иначе я убью тебя на месте, прорычал государь. - Не смей! Попыталась крикнуть Анастасия, но голос её дрогнул. Гастон выпрямился, шагнул в сторону, не теряя надменности. - Ваше величество, с презрением сказал он. - Спросите у вашей благочестивой сестры. Пусть расскажет, как она ноги раздвигает перед этим хвалёным поэтишкой. Николай медленно перевёл взгляд на Анастасию. Его лицо потемнело. - Настя?.. голос его стал жёстким, как лёд. - Я не ожидал этого от тебя. Завтра же скажешь Пушкину, что его уроки окончены. Если он вновь приблизится к тебе, я прикажу его казнить. - Нет... прошептала она, обхватив себя руками. - Ты не можешь... - Я могу. И сделаю это, холодно отрезал император, развернувшись. Он ушёл, тяжело ступая. За ним, ни разу не обернувшись, последовал Гастон. Анастасия осталась одна. Всё покои погрузились в безмолвие. Она опустилась на пол, обняв себя за плечи, и, не в силах сдерживать больше ни гордость, ни боль, зарыдала. Слезы срывались с ресниц и падали на пол, как капли нерастраченной любви, как свидетельства разбитой свободы. За окном начинался снежный вечер. А во дворце, зима, что поселилась в сердце молодой женщины. На следующий день, когда первый свет утреннего солнца скользнул по мраморному полу зала, в двери вошёл Пушкин. На его лице была лёгкая тревога, в руках тетради с пометками. Он шагнул внутрь с надеждой, что вновь увидит ту улыбку, что согревала его сердце в зимние вечера. - Настя, что произошло? Спросил он, заметив её бледное лицо и потухшие глаза. - Ты так рано вызвала меня… Она стояла у окна, словно закована в ледяной панцирь. Ни в её позе, ни в голосе не было той теплоты, что раньше жила между ними. - Господин Пушкин, начала она сдержанно, будто чужой, - Благодарю вас за все уроки. Думаю, на этом они должны закончиться. Вам больше не стоит появляться здесь. - Что? Шагнул он ближе, пытаясь заглянуть в её глаза. - Настя, что случилось? Он протянул руку, хотел прикоснуться к её плечу, но она отпрянула, будто его прикосновение могло обжечь. - Прощайте, Пушкин. Меня ждёт муж, холодно сказала она, отворачиваясь, скрывая слёзы, предательски блестевшие в уголках глаз. Поэт замер. Слова резанули, как осколок стекла. - Я думал, ты другая, прошептал он с горечью. - Думал, ты любишь… А ты, такая же, как Воронцова. Использовала и выбросила. Он усмехнулся, грустно, почти по-детски и сделал шаг назад: - Что ж… Прощайте, Анастасия Павловна. Он повернулся, направляясь к дверям, когда в зал вошёл Николай. Пушкин поспешно поклонился: - Ваше императорское величество. - Ах, Пушкин. Рад, что застал вас. Николай приблизился, сдерживая насмешливую вежливость. - Вы ведь когда-то говорили о женитьбе? Пушкин кивнул, но в его взгляде уже не было прежнего пламени. - Верно, в Москве была одна красавица, что пленила моё сердце… - Если понадобится помощь, скажите. Я распоряжусь, чтобы для вас всё устроили. - Благодарю, государь. Но мне ничего не нужно. Я лишь сообщу, что покидаю столицу. Быть может, где-то меня ждут иные дни… лучшие. - Удачи вам, Пушкин, бросил император, будто прощаясь с надоевшей пьесой. Пушкин, ни разу не обернувшись, вышел из зала. Шаги его затихли, оставив после себя пустоту. Анастасия всё ещё стояла у окна. Плечи её дрожали от невидимой боли. Николай подошёл к ней, голос его звучал холодно, как сталь: - Довольно. Перестань лить слёзы. Приведи себя в порядок. Ты нанесла удар по чести своего мужа. - Ты... Она вскинула голову, голос её сорвался. - Ты специально заговорил с ним о женитьбе? Хотел сделать мне больно? Он усмехнулся, не скрывая ни презрения, ни усталости: - Не выводи меня с утра, Настя. Мне плевать на твои чувства. Сестра императора или нет, ты забыла своё место. Он развернулся и ушёл, оставив её одну. Анастасия упала в кресло, прижала ладонь к губам, будто ещё чувствовала их вкус. Но от того, что было, осталась только боль. А в саду уже завывал ветер, в нём звенело прощание. Прошёл месяц. Столицу сковал холод, и зима, будто в насмешку, обратила всё в белое забвение. Сад, некогда пышущий жизнью, теперь лежал под тяжёлым покрывалом снега. Ветер жалобно выл в коридорах дворца, словно разделяя с ней ту тоску, что засела в сердце. Камин в её покоях потрескивал, излучая тепло, но и оно не могло согреть душу. Анастасия сидела у окна, обёрнутая в меховую шаль, пальцы её касались замёрзшего стекла, оставляя на нём узор из дыхания. Её взор был устремлён в сад, где тонкие ветви облетевших деревьев дрожали от порывов северного ветра. И всё же она продолжала искать глазами ту красоту, что когда-то учил её замечать он. Двери отворились. Тихо вошла служанка, кутаясь в плотный передник, и, немного помедлив, сказала: - Анастасия Павловна… вам письмо. - От кого? Её голос был тих, почти безжизнен. - Не подписано, сударыня. Но почерк... он знаком. Пальцы дрогнули. Лист тонкой бумаги, пахнущий дорогими чернилами и дорожной пылью, оказался у неё в руках. С первых строк сердце сжалось, это писал он. Александр. Прощально. Навсегда. " Я вас любил: любовь ещё, быть может, В душе моей угасла не совсем; Но пусть она вас больше не тревожит; Я не хочу печалить вас ничем. Я вас любил безмолвно, безнадежно, То робостью, то ревностью томим; Я вас любил так искренно, так нежно, Как дай вам Бог любимой быть другим. А. С. П. " Слёзы беззвучно катились по её щекам, касаясь холодной бумаги. За окном начал идти снег, крупный, тяжёлый, будто сама зима оплакивала её любовь. Она прижала письмо к груди, и сердце сжалось от боли. Сегодня Пушкин покидал столицу. Навсегда. Дверь вновь приоткрылась: - Анастасия Павловна, Его Величество и Граф ждут вас на ужин. Она не ответила. С трудом поднявшись, подошла к зеркалу. Её глаза были усталы, но в них горел последний отблеск прошедшей любви. - Скажи им… я скоро спущусь. Когда служанка скрылась, Анастасия коснулась письма и прошептала: - Прощай, мой поэт. Ты был единственным светом в этом ледяном дворце. И только снег за окном, мягко ложась на подоконник, знал, как разбилось сердце княжны в один зимний вечер. Зимняя ночь окутала дворец мёртвым молчанием. Снег за окном ложился ровным покровом на крыши и деревья, словно хотела зима скрыть весь тот ужас, что происходил за закрытыми дверями царских покоев. Анастасия, собрав последние силы, спустилась на ужин. Тусклый свет свечей отбрасывал на её бледное лицо тени, подчёркивая усталость и внутреннюю пустоту. Она молчала, отводя глаза от брата и мужа. Но даже молчание было ей не пощадой. - Опять ничего не ешь? С холодной раздражительностью бросил Николай. - Нет… аппетита. С твоего позволения, брат, я пойду в комнату… - Нет, не пойдёшь, резко перебил он. - Надоело мне твоё грустное лицо. Сегодня ты останешься с мужем. Довольно уже этого театра скорби. Анастасия молча опустила взгляд. Спорить больше не было сил. Её душа была как поблекший портрет в золочёной раме, красивая оболочка, но истлевшая внутри. Когда ужин наконец закончился, она медленно встала… но ноги не удержали. Перед глазами всё померкло. Последнее, что она почувствовала, холод пола и чей-то крик. Очнулась она в своих покоях. Воздух был тяжёлым, дышать трудно. Рядом, Гастон. Его лицо перекошено от гнева, но в голосе звучала тревога: - Что со мной?.. прошептала она, едва разлепляя губы. - Ты беременна, голос его дрогнул. - Это… его ребёнок? - Гастон… страх парализовал её. Муж встал. В его глазах запылала злоба, будто он потерял последнюю каплю рассудка. - Шлюха! Рявкнул он, схватив её за запястье и рывком подняв с постели. - Два года ты не рожала мне сына, а ему, сразу! Тварь! Громкая пощёчина отозвалась эхом в тишине. Лицо девушки обожгло, слёзы хлынули сами собой. Но кошмар только начинался. - Хватит… перестань, умоляю… - Ах, перестать? Сейчас, милая. Он открыл шкаф, достал из него короткую плеть, которую, как она знала, хранил ещё с венских путешествий. - Нет, пожалуйста… дрожащим голосом взмолилась она. Но пощады не было. Платье было разорвано на спине, холод коснулся обнажённой кожи и первый удар пришёл внезапно, как гром в ясный день. - Считай, злобно прошипел он. - Считай! Считаешь неправильно, начну сначала. - О-один… сквозь слёзы выдохнула она. Удар. Ещё один. Ещё. Боль была нестерпимой, тело будто горело. Она сбивалась со счёта, вновь начинала. Кровь стекала по пояснице, слёзы лились ручьём. Мир начал тускнеть. Боль становилась бесформенной. Лишь в конце, голосом уже не своим, она прошептала: - Двадцать… В этот момент в покои вошёл император. Он увидел, как его сестра дрожит на коленях, а на спине, кровавые следы плети. Гастон стоял, тяжело дыша, с ремнём в руках. - Что между вами? Глухо спросил Николай. - Эта шлюха понесла от писаки, бросил Гастон с яростью. - С меня хватит. Я развожусь. Он швырнул плеть на пол и вышел, не взглянув на Анастасию. Тишина. - Коля… прошептала она, пытаясь поднять глаза на брата. Он подошёл, и в его взгляде не было ни сочувствия, ни жалости, лишь холод монарха. - Когда ты родишь, ребёнка мы отдадим на воспитание в семью. А тебя отправим в монастырь. Ты запятнала честь дома. - Нет… пожалуйста, я… голос её был почти не слышен. - Хватит. Ты сделала свой выбор. И, не оглянувшись, Николай ушёл. Анастасия осталась одна. На коленях, в разорванном платье, в комнате, полной боли и холода. Зима царила и снаружи, и внутри. Прошло несколько дней. Снег всё так же ложился за окном мягкими хлопьями, но в сердце Анастасии не было ни капли тепла. Она не вставала с постели. Комната напоминала уединённую гробницу, занавеси плотно закрыты, свечи гасли одна за другой, и только потрескивание камина нарушало эту мрачную тишину. Её тело всё ещё ныло от ударов, но боль душевная превосходила телесную. Она чувствовала себя разбитой, опустошённой, будто жизнь вытекла с каждой каплей крови, оставленной на полу той ночи. Воспоминания о Пушкине жгли, как огонь. Его голос, его прикосновения, его стихи… всё это теперь казалось миражом, далёкой мечтой, которая, быть может, и не существовала вовсе. Она смотрела в потолок и шептала сама себе: - Я не больше чем тень. Не женщина, не сестра императора, не княжна… Я просто пленница. Пленница своей любви… и своей вины. Она хотела бы кричать, но в горле не было звука. Хотела бы плакать, но слёзы иссякли. Всё, что у неё осталось, это жизнь, которую у неё постепенно отнимали. Ребёнок внутри неё был единственной искрой в этой темноте. Но и он, приговор. Его существование решит её судьбу, не спросив ни о желаниях, ни о чувствах. И всё же, где-то глубоко внутри, в ней теплился слабый, почти мёртвый, но упрямый огонёк. В её груди билось сердце матери. И если ради этого ребёнка ей придётся пройти сквозь ад, она пройдёт. Пусть даже босиком по льду, с ранами на спине и разбитым сердцем. - Я ещё не сломлена, прошептала она, сжав ладонь на животе. "Пока он жив во мне, я тоже жива."