Часть 20

Пройдя по галерее, устланной алым ковром, она свернула к террасе, надеясь найти супруга. На полпути к двери, распахнутой в ночной сад, она вдруг столкнулась с той самой барышней, Людмилой, молодой дочерью графа Бестужева, из тех, кто славится прелестью и излишней самоуверенностью. - Простите, княжна, холодно произнесла Настя, делая шаг в сторону, - Не заметила вас. - Ах, нет-нет, вина моя, ваше сиятельство, с улыбкой, слишком уж игривой, отозвалась Людмила. - Вы, верно, ищете супруга? - А что, вы снова рядом с ним? С едва сдерживаемой досадой бросила Анастасия, глаза её засверкали. - Мы только беседовали. Господин Пушкин весьма обходителен. Такой ум, такая лёгкость в разговоре... Признаюсь, я восхищена. - Не обольщайтесь, сударыня, голос Анастасии дрожал, - Он женат и, смею надеяться, весьма счастлив. - Бывает, счастье утомляет. Мужчинам порой нужно вдохновение... со стороны, сказала Людмила с надменной усмешкой. Анастасия не сдержалась, шагнула вперёд: - Довольно! Вы смеете флиртовать с отцом моего ребёнка на балу, данном в его честь?! Это... непристойно. - А вы, похоже, слишком долго верили в сказку, княжна. В этот момент на галерею вышел Пушкин. Взгляд его сразу упал на две фигуры, одна прямая, как сталь, другая с лицом обиженного фарса. Он подскочил: - Настя?.. Что происходит? Но не успел договорить Анастасия уже отвернулась, глаза её блестели от слёз. - Неважно, Саша... Останься с музой своей! Бросила она и почти побежала прочь, скрывшись в коридоре. - Сударыня Пушкин даже не взглянул на Людмилу - Больше не подходите ко мне. Ни на балах, ни где бы то ни было. Он поспешил за Анастасией, сердце гулко стучало от тревоги. Шёлест её платья подсказал, где искать. Под широкой лестницей, за мраморной колонной, в полумраке сидела она, прикрыв лицо ладонями. - Настенька... тихо, почти молитвенно. Она вскинула голову, глаза в слезах, губы дрожали. - Я... я не хотела устраивать сцену... но не вынесла. Я ревную. Эта дерзкая девица... Пушкин присел рядом, прижал её к себе с такой нежностью, что у неё вырвался всхлип. - Моя звезда... Только ты. Только ты живёшь в моей крови, в сердце и каждом стихе. Ты, моя жена. Мать моих детей. Ни одна из них даже тени твоей недостойна. Он осторожно коснулся губами её виска, потом лба, наконец поцеловал в губы, крепко, с любовью и покоем. - Пойдём, душа моя. Пойдём в покои. Там, где только ты и я. Анастасия, всё ещё с мокрыми ресницами, кивнула. Её пальцы вплелись в его руку, как в спасение. - Я так устала быть княжной. Сейчас хочу быть просто Настей... твоей Настей. - И я хочу быть просто Сашей. Только твоим. Под тихий свет свечей и шелест шёлка они ушли в сторону личных покоев, навстречу ночи, принадлежавшей лишь им двоим. Покои их были погружены в полумрак. За окнами шуршал сад, и только пламя свечи на прикроватной тумбе бросало тёплое золото на кружево тюля. Пушкин откинул дверь, придерживая Анастасию за талию, как драгоценную вазу, что боишься уронить. Она не сказала ни слова, но в её взгляде было всё: тоска, накопленная за месяцы, нежность матери, и пыл юной супруги, которая вновь обрела своего возлюбленного. - Закрой дверь, шепнула она. Голос дрогнул. Пушкин послушно повернул ключ, и в ту же секунду её руки обвились вокруг его шеи. Она прильнула к нему всем телом, дыхание её сбилось, а пальцы с нетерпением уже касались пуговиц его камзола. - Боже... как же я скучала по тебе, прошептала она, и голос её был полон слёз и жара. - По твоим рукам... по тому, как ты смотришь на меня, как дышишь у моего горла... - Настенька... ты огонь, ты пламя... ответил он, и губы его коснулись её ключицы, где бился хрупкий пульс. Она рвала с него одежду, не грубо, а с отчаянной любовью, будто каждая складка ткани была помехой между ней и жизнью. Его рубашка слетела с плеч, оголяя ранку, уже зажившую, но ещё нежную. Она склонилась к ней, прикоснулась губами, будто хотела поцелуем стереть воспоминание о боли. - Ты живой... ты мой... снова и снова повторяла она, целуя его грудь, шею, руки. Княжна опустилась на колени перед мужем и коснулась его штанов. Пушкин дал жене полную свободу, наслаждаясь как её женые ручки, быстро справились с его штанами. Поцелуи перешли на возбужденую плоть. Томный вдох заставил княжну ухмыльнулся. Пара поцелуев и влажная головка, оказалась в теплом рту. Поэт запустил руку в её волосы, растворяясь в её движениях. Он не сдерживал её, поддался, и в нём проснулся тот зверь, что дремлет под кожей поэта. Он поднял её на руки и отнёс к постели, как в ту ночь, когда в доме воцарилось прощение. - Я люблю тебя, Настя, до боли, до безумия... выдохнул он, опуская её на простыни, как богиню. Ткань её платья шуршала, поддаваясь рукам мужа. Корсет стянулся с талии, осталась одна сорочка, и в лунном отблеске она казалась ангелом, потерявшим крылья. Горячие губы поэта спускались поцелуями ниже к груди. Каждый миллиметр ее тела был одарен горячим поцелуем. Не став мучить жену, поэт спустился к ее бутону, оставляя поцелуи на всем пути. С губ княжны слетел томный стон. Девушка раствориоась в его сильных руках. Почувствовав как тело девушки задрожало, Пушкин поднял к её лицу и впился в ее губы. Она прижалась к нему, и их тела слились в едином ритме настойчивом, нежном, древнем, как сама любовь. Анастасия прижимала мужа к себе ближе, оставляя красные полосы, шепча его имя Александр ускорил темп, оставляя поцелуи на её шее, шепча строки из произведений, посвящённые ей Ночь дышала вместе с ними. Каждое движение было обещанием: «Я с тобой». Каждый поцелуй клятвой, что даже смерть не разлучит их. - Остаться бы так навсегда, прошептала она, касаясь его щеки ладонью. - И быть счастливым в каждом твоём вдохе. Где-то в саду пронеслась птица. Пламя свечи вздрогнуло и погасло. Осталась только тьма и двое, нашедшие друг друга вновь. Прошли годы. Седина лишь слегка тронула виски Александра Сергеевича, но глаза его по-прежнему светились теплом, особенно когда он смотрел на Анастасию. Она встречала его в саду, лёгкая, как весенний ветер, в шёлковом платье, с Наташей на руках, их младшей дочерью. После многих лет, проведённых при дворе, они переехали в деревню, подальше от столичной суеты, поближе к тишине, к природе и вдохновению. Дом их стоял на возвышенности, откуда открывался вид на реку и сосновую рощу. Там всё дышало покоем. Там Александр писал, а Анастасия жила с ним, не тенью, а светом его жизни. Малышка лепетала что-то своё и тянулась к отцу. Пушкин подхватывал её, кружил над землёй и смеялся, от души, как смеются только по-настоящему счастливые люди. - Ты опять писал всю ночь? Спросила Анастасия, поправляя ему воротник. - Муза не отпускает, с улыбкой ответил он. - Особенно если её зовут Настенька. Она покраснела, опустив глаза, как прежде, и приложила ладонь к его груди. В доме царила радостная жизнь. Старший сын Гриша учился в лицее и мечтал стать историком. Маша, их вторая, смышлёная и живо интересующаяся искусством, разучивала романсы. Младший сын Саша бегал по саду с деревянной шпагой, изображая дуэли из папиных рассказов, а маленькая Наташа всё время тянулась к матери или к отцу, то на ручки, то за сказкой, то просто за теплом. Анастасия вела дом с лёгкой рукой. Всё было на ней, забота, уют, покой. Но она никогда не жаловалась. В её глазах всё так же жила та любовь, с которой она когда-то смотрела на Пушкина в самый первый вечер. - Настенька... сказал он однажды, притянув её ближе. - Если бы не ты, я бы стал знаменитым. Но счастливым, нет. - Глупый, ответила она шепотом. - Я просто любила тебя. - И за это я отдал бы тысячу строк. Но, к счастью, благодаря тебе я их и написал. Он обнял её. За окном играли дети, вдали пробежал смех. А в доме звучала музыка, Маша разучивала новое произведение. И Пушкин понял, вдохновение больше не приходит к нему извне. Оно живёт с ним под одной крышей. Они жили долго и счастливо. А Анастасия подарила Александру Сергеевичу не только четверых детей Гришу, Машу, Сашу и Наташу, но и дом, где его сердце нашло покой, перо, бессмертие.