У страха глаза велики

Вот и наступил май одиннадцатого класса, момент, который я так долго откладывал в своей голове. Я пошел учиться только потому, что меня заставили родители. У матери больное сердце, ревматизм. А отец… Он всегда был таким, бил меня за любое непослушание, сейчас часто говорит, что это я довел мать до такого состояния. Хотя немало я им головной боли принёс. После смерти Лехи, моего брата, он стал мягче. Все мы стали мягче, но что давным-давно сломано уже не починить. Дома атмосфера стала совсем напряжённая, как Лехи не стало. Тихая, одинокая, пустая. Когда он был, дом был наполнен, а теперь… Весь десятый, как и в целом одиннадцатый класс я ебланил. Ебланил по-страшному, а после смерти брата совсем ушел в отрыв, начал пить не по-детски, за что потом получал от отца по самое нехочу. Семья у нас не из бедных, мне и репетиторов дорогих нанимали, только я прогуливал. Может показаться, что с таким отцом я совсем отбитый и бесстрашный. Но мне было плевать на эти чертовы занятия, но перспектива быть избитым, конечно, тоже мало привлекала. Юлил, обманывал сначала, а потом... Потом случилось такое, что уже всё равно стало на всё. Только животный инстинктивный страх голову путал, когда снова от отца получал. И тот бить реже стал. Леха разбился на мотоцикле, как только с армии пришёл… Он всегда говорил, что все будет хорошо, от отца защищал, когда младше были. Как же горько было мне, когда я стоял над гробом единственного близкого мне человека. Я часто прихожу к нему на могилу, беседую, ведь особо мне больше некому рассказать о том, что накипело. Погиб он в прошлом году, в июле. В отличие от брата я полная бездарность, пока Лёшка мог влиться в любую компанию одним махом, я боялся лишний раз посмотреть на людей. Нам часто говорили, что мы очень разные. Все надеялись, что это из-за того, что Лёха старше на два года, что я подрасту и тоже раскроюсь. Как гадкий утёнок, честное слово. Но чуда не случилось. Я так и остался забитым, без друзей, сутками играющим в комп. После смерти брата я до сих пор не оклемался, до сих пор очень тяжело на сердце, я бы даже сказал, что ситуация только усугубилась. Теперь уже единственный ребёнок в семье. С недели на неделю уже начнутся экзамены, я от балды выбрал историю и профмат, потому что они идут самыми первыми, чтоб поскорее сдать и забыть. Все вокруг смирились, что я скорее всего еле-еле пройду порог, а возможно и его не пройду. Люди часто говорят, что я тупой и безответственный. Я и малейшего понятия не имею чего я хочу, пока все мои ровесники выбирали ВУЗ, да попрестижнее, я сутками играл, пил и в целом сливал свою жизнь в помойку. Я мало верю, что что-то когда-нибудь изменится. Честно говоря, я не уверен даже в том, хочу ли я жить, не говоря уже о профессии. Я трус до мозга костей. Сегодня у нас поставили мало уроков, не понимаю почему я поплелся туда, а не остался дома. Все равно уже толка от школы нет, хотя у нас вроде престижный лицей и тут даже к экзаменам готовят неплохо. Может быть только из-за Юли, моей одноклассницы. Красивая девчонка, с розовыми волосами по плечи, яркими зелёными глазами и звонким смехом. Юля очень харизматичная и артистичная девчонка, оптимистичная, люди к ней сами тянутся, во всех мероприятиях участвует, учителя всегда её хвалят. Думаю, родители ею гордятся, её точно ждёт большое будущее. Она покорила мое сердце с первого взгляда. Но вот незадача: мама часто смотрит всякие сопливые мелодрамы, где мужчина влюбляется и чуть ли не на руках таскает девушку, а моя влюблённость мне лишь окончательно доказала, что я полное ссыкло. В сумме за два года после распределения по профилям я поговорил с ней раз пять, четыре из них мы просто обсуждали домашнюю работу или прочие школьные моменты, а в пятый она соболезновала мне за Лёху. В общем личная жизнь моя такая же скудная, как и все остальное. Как обычно я проваливаюсь куда-то далеко в свои мысли, пока не дойду до класса. Пугающий человеческий автоматизм. А может это только у меня так? И вот снова: удушающее чувство в горле, кричащая училка и глубоко переживающие о экзаменах одноклассники. Ощущение будто я один такой в мире, который не знает куда себя деть. Кто вообще решил, что в свои восемнадцать я должен знать всё о себе и о этом поганом мире? Я слишком много думаю и очень мало делаю. Я боюсь отца, людей, общества и даже самого себя. К чему же в итоге я приду? Достоин ли я хорошего будущего? Буду ли я вообще жив? Я не могу дать ответ не на один из этих вопросов. И разбираться в этом мне как-то не особо хочется. Я снова начал рисовать, как задумался. Батя говорил, что это не мужское занятие, что этим я не смогу прокормить семью. Я думаю он прав, но больше у меня нет талантов. Хотя какая мне к черту семья, если я даже заговорить не могу по своей инициативе с кем-то? Конечно, у меня есть несколько знакомых-приятелей, с которыми я бухал после похорон. Тогда было настолько тошно, что каким-то образом жизнь привела к ним. Не могу сказать, что им особо интересно со мной, но как только речь идёт о бабках, то «друзьями» они вполне могут побыть. Как минимум на какое-то время. Отец сказал, что устроит меня по связям и если не буду «долбоебить», то может и повыше заберусь. Леха бы точно забрался… Моя рука сама начиркала какой-то пейзаж, похоже на темный, непроглядный лес, мутный туман накрывал стволы деревьев, а дорога, покрытая серыми листьями была влажной от прошедшего дождя. Чем-то это похоже на мою жизнь. Я чувствую, словно брожу по неизвестности. Больше всего на свете я хотел стать художником, мне ведь действительно нравится рисовать… И получается неплохо, и в какой-то степени стресс снимает. Ну, если не делать этого дома, потому что начнётся очередной концерт от родителей. Но мне всё равно страшно продолжать заниматься этим делом, ведь такими темпами отец просто откажется от меня, он ждёт от меня совсем другого. Вспомнился Лёха, снова: он говорил мне, что я талантище и точно стану известным, что с удовольствием пришёл бы на выставку моих картин. Я только смеялся, когда он так говорил. Как бы он поступил на моем месте? Вероятно, он не бежал бы от самого себя в отличие от меня. Без него очень тяжело, он всегда был мудрым не по годам и вовремя мог сказать нужные слова… Не успел я опомниться, как надо мной стояла Ольга Дмитриевна. — У нас тут на носу экзамены, а мы сидим рисуем, да? Ты хоть понимаешь, что если ты порог не пройдёшь, то ты даже аттестат не получишь, Прохоров? Просто бестолковый… — со второго предложения она повысила голос, а к последнему чуть ли не шептала. — Понимаю, — сказал я. А что ещё мне сказать? Фыркнув, она вернулась к доске, забрав мой драгоценный листок. Скорее всего снова пожалуется отцу, а может и в школу вызовет. Я громко вздохнул. Какой же дерьмовый день. Тут ко мне повернулась Юля, она сидела впереди, на третьей парте. Странно, что я даже не заметил этого. Она протянула мне, как по линейке, аккуратно вырванный из тетради листочек. — Я давно заметила, что ты хорошо рисуешь, поэтому не слушай её, через пару лет будет этот дранный листок за миллиарды продавать, — она улыбнулась так красиво и искренне, что моё сердце сразу же ушло в пятки, словно с утра видишь красивый малиновый рассвет и жизнь на пару секунд останавливается, чтобы ты смог хорошо запомнить это мгновение. Мы поговорили в шестой раз, может сегодня и не такой уж плохой день. Как она могла заметить, что я рисую? Хотя учитывая, что если я иду в школу, то обязательно что-то да накалякаю неосознанно, может быть и случайно увидела. Какая она всё-таки приятная девушка, неудивительно что её все любят. Так внимательно относится даже к такому, как я. После уроков, видимо на крыльях чувств, тупости и отваги я все-таки осмелился подойти к своей безответной любви. А может ко мне медленно приходит понимание, что терять уже явно нечего, ведь совсем скоро я её никогда не увижу. Мне очень хотелось отблагодарить её за снисходительность к такому отбросу, как я. — Спасибо тебе, я просто как-то растерялся, когда ты повернулась ко мне, — промямлил я, даже пожалел, что не читаю всякие заумные книжки, надеюсь она хотя бы поняла что я сказал. С дикцией всегда проблемы были, я ведь молчун по натуре. — Не за что! Они меня последние два года к директору таскают за цвет волос, а серёжку с носа и вовсе заставили снять! Сволочи, а я так долго копила на него… — она так ругалась на них, даже активно жестикулировала, состроив обиженную гримасу, но за бранью и не чувствовалась агрессия и обида. Её эмоции были такими лёгкими и возможно безобидными? Словно даже когда люди её задели, она не желала им плохого. Иногда глянешь на человека, а он и без слов всю твою родословную проклял и тот день, когда ты появился на свет. А вот у нее в точности наоборот. С каждым разом я всё сильнее убеждаюсь, что она очень добрая девушка. Всю свою жизнь думал, что влюблюсь и буду безумно нервничать, делать безумные поступки, краснеть от одного только взгляда. Но повстречав её, я понял, что любовь это тёплый летний красочный закат, спокойствие и приятная, пусть и тянущая тоска. Я ненароком хихикнул от этих мыслей. — Чего смешного-то тут… — Юля резко замялась и посмотрела недоумевающе. — Я просто подумал, что ты на них будто и не злишься особо, — сказал я. — Ну… это ценное время я не хочу тратить на всяких идиотов, да и пирсу я ношу вне школы, когда успеваю. Нет желания лишний раз негативить, жизнь и так тяжелая. Если бы я слишком серьёзно относилась ко всему плохому… — под конец она подняла глаза к потолку, толи рассматривая там что-то, толи вспоминая. Её слова так зацепили меня моментально, как иногда бывает, что какая-то фраза садится внутрь тебя и прокручивается по новой, пока не поймешь её окончательно. И это был именно тот момент. Да уж, жизнь точно тяжелая. Но Юля не до конца понимает о чем говорит. — Ладно, я наверное пойду, — теперь замялся уже я. — Хорошо, до встречи, — я развернулся и стал уходить, как Юля сказала, — по-моему это первый раз, когда ты начал со мной разговор. От этих слов стало тепло, будто твои старания, если так можно сказать, кто-то заметил. Теперь говорить с людьми чуть менее страшно. Нет, всё-таки только с Юлей.