Около молодых посидеть — самому помолодеть

После моего небольшого «подвига» я отправился покурить за дом около нашей школы. Возможно, для Юли это просто нелепый диалог, но для себя я сделал что-то невообразимое, то, чего я даже под дулом пистолета не сделал бы: заговорил с другим человеком по своей инициативе. Курить я начал после смерти Лехи, пагубная привычка, но такая уже родная, что хер оторвешь от себя. Облачно сегодня. Всегда ненавидел такую погоду, она мутная, непонятная, еще и голова раскалывается в дни, подобно этому и настроение совсем ни к черту. Пока курил снова думал, думал, думал… Такое ощущение словно эти мысли меня скоро поглотят? Есть ли в моей голове что-то кроме мыслей? Представляю ли я хоть что-то из себя? От мыслей пухнет голова, но от них никуда не деться. Вернее, деться куда-то то можно, но в итоге всё равно приходится встречаться с ними время от времени. Ненавижу такие моменты. И себя тоже. Такое чувство будто моя жить это непрекращающаяся метель, мгла, которая никогда не наполнится светом. Почему именно я такой? Почему всё это происходит со мной? Почему всё это происходит со мной? Снова и снова один и тот же вопрос крутится в моей голове уже много лет. Хочется плакать, возможно даже выть. Но после похорон слёз уже нет. Оно и к лучшему. Отец часто, когда бил меня в детстве говорил, что мужики не плачут. Почему-то из моих дум меня вырвал проходящий мимо дед. У него руки трясутся мелкой дрожью, потрёпанная клетчатая красная рубашка и бежевые брюки, поседевшие волосы скрывала серая «хулиганка». Хоть он и был на костылях, передвигался он удивительно уверенно и бодро. Впалые морщины словно наравились спрятать большие светло-голубые глаза, наполненные подлинным дружелюбием к миру. Он посмотрел на меня и улыбнулся, зашаркав в мою сторону. И только сейчас я заметил, что ноги у него нет, как и безымянного пальца на левой руке. Сначала, почему-то решил, что просто сломал ногу. Мне стало как-то тяжело после такого открытия. — Пацан, сигареты не будет? — скрипучим, пусть и низким голосом спросил он. Я молча достал пачку и вытащил оттуда сигарету с зажигалкой. — Спасибо, брат, — мужик поджёг сигарету и глянул на меня, — школьник? Какой класс? Догадаться было нетрудно, пусть я и только условно был «в форме», потому что ходил последние полгода просто в джинсах, но из-под чёрного худи выглядывала белая рубашка. — Одиннадцатый, — ответил я, восемнадцать мне уже благо исполнилось, поэтому было как-то все равно на его реакцию на мои привычки, хотя не похоже было на то, что он из тех, кто меня осудит. — Поступать куда-то собираешься? Раз в десятку пошел, значит умный пацан, — с какой-то теплотой молвил мужик. — Не знаю, родители затолкали, — возможно неправильно так говорить незнакомому человеку старше тебя, но как я уже говорил, но слова вылетели из рта первее, чем я их обдумал. Мужик как-то тяжело вздохнул глядя на меня. Морально я был готов к осуждающей меня лекции или брани, как любят делать взрослые. Он выпустил густой пар изо рта и посмотрел на небо. — Бледный ты пацан и худой, одна кожа да кости, хотя чую, что неплохой человек. Я за свою жизнь многих повидал, да и сам на твоем месте бывал. Знаешь каким раздолбаем был в свое время? Мамка только так ловила меня за всякими пакостями, то деваху какую-то домой притащу, то пьяным приду, — мужик рассмеялся, оголив жёлтые зубы, некоторые и вовсе отсутствовали, — хорошее время было, потом вырос, да поумнел. Работать пошел на завод, да там пальца лишился. Он показал руку, так словно и ничего нет в этом страшного. Удивительный он человек, на алкаша явно не похож, обычный мужичок преклонного возраста. Его поток сознания и прерывать как-то не хотелось, как обычно бывает со старшим поколением, с теми же родителями или Ольгой Дмитриевной, когда просто хочешь заткнуть уши и никогда больше их не слушать. — А нога… — он томно опустил голову, его ярко голубые глаза словно потемнели, — нога… Афган… Страшно там было, братец, чего только не видал. Мне тогда хоть за тридцатник шло, а гибли ребята совсем молодые. Каждый день молились Господу Богу, да кресты там никто не снимал. Выбрался живёхонький хоть. Домой вернулся, а моя Валя разродилась, да погибла во время родов. Долго нам Всевышний детей не давал и вот наконец — двойня. А жинку мою забрал, с ней душа в душу жили лет десять. По-тихоньку балбесов поднял своих, а боль всё в душе жива, новую бабёху не нашёл. Сейчас, пацаны мои уже своих детей заводят, а я вот в обувной лавке неподалёку работаю. Слушал я его и всё больше ужасался тому, сколько всего он прошёл. У него в глазах будто отражалось всё, что он пережил, когда он рассказывал. Голубые светлячки в глазах погасли совсем на время и в них появилась пугающая тёмная синева, в которой даже зрачок терялся. На фоне него я почувствовал себя совсем слабым. Он после столького не угаснул, а я не могу выползти из темноты, да и не надеюсь особо. — Я тебе это всё к чему… Ты молодой ещё, много будет в твоей жизни ещё: и бед, и радостей. Ты видно уже совсем отчаялся, — мужик потушил сигарету и выбросил в мусорный бак, на удивление трепетное отношение к окружающему миру от такого матерого, как он, я сделал то же самое, — Может уже тяжести жизни испытал… Но ты мне поверь, жизнь слабаков не любит, только распустишь нюни и уже она тебя на самое дно спустит. Всякое бывает в жизни. Дышишь, руки и ноги есть, уже радуйся. Надо идти по своему пути, а все горести оставить позади. — У меня и пути нет, одна лишь тьма, — выпалил я, что-то внутри меня взбесилось от последних слов. — Ты его просто не видишь ещё, рано тебе такое понимать пока, зелёный ты, оглянёшься через пару лет — поймёшь, — сказал мужик, — твое дело своё сердце слушать и лишний раз отчаянию не поддаваться, оно до хорошего не доведёт, поверь мне. Дедок посмотрел на меня напутственным взглядом и отправился дальше. Я почесал голову, глядя ему в след. Разговор с ним привёл меня в замешательство. Слушать своё сердце? Что за брехня? Как я должен понять чего оно хочет? Однако же мне стало легче, будто темнота, окружавшая меня, на время отступила. Он мог понять меня, ведь как-никак тоже потерял близкого человека, но не провалился в такую дыру, как я. А может провалился, а потом выкарабкался? Можно ли отсюда выползти? Не знаю. Я пошёл в сторону дома. Там меня встретил отец. Ненавижу те дни, когда у него выходные. Каждый раз, я думаю, что он меня просто убьёт. — Опять курил? — узнаю этот тяжёлый тон, мне сегодня точно пиздец. Я не смог и головы поднять, глаза бегали по полу. Батя вроде знает про то, что я пил и про курение тоже. Но порой случается перебой в его системе и начинается такое. Видимо остаточные попытки и надежды исправить меня. Хотя он уже один раз избил меня до сотрясения, да и четыре пачки сигарет залпом я курил. Я недвижно стоял, как олень под взором льва. — Молчишь? Ольга Дмитриевна звонила, сказал опять ты хуйней занимаешься! — первой от удара сегодня пострадала стена, — Вот скажи мне, что я такого плохого сделал в жизни, что у меня сын такое позорище? Я не знал что сказать, в такие моменты просто хочется умереть. Вскрыть вены, повеситься, сделать что угодно, лишь бы не существовать никогда. Из другой комнаты вышла мать. — Милый, давай не сегодня… Сема, иди в комнату, мне с папой поговорить нужно. Батёк подуспокоился. Я люблю маму, она добрая женщина. Но от отца она меня «защитила» впервые за всю мою жизнь. Обычно они вместе за одно. Как говорится, «муж и жена — одна сатана». Я решил не искушать судьбу и мигом смылся в комнату, закрыться, правда, не получится, потому что однажды отец сломал замок, когда его в очередной раз вызвали в школу. И как здесь не отчаяться?