Квартира 5

Ей слишком нравилось наблюдать за ним.

Поначалу это казалось обычным подростковым восхищением. Её глаза загорались розовым блеском, когда она слушала его немного хриплый от частого курения голос, звучание которого нежно обволакивало ее и погружало в восхитительный купол, в котором время останавливалось, а перед взором отображался только его мрачный загадочный образ в привычных черных джинсах, неподходящих под строгий школьный устав, незаправленной черной рубашке, верхние пуговицы которой всегда оказывались расстегнутыми и отбрасывали девушку в мечтания, где ее нежная рука невесомо двигалась по чужой оголенной коже, вырисовывая невообразимые рисунки и натыкаясь на взбудораженные мурашки, в накинутом сверху из-за холода потрепанном клетчатом сером пиджаке, который стал для мужчины альтернативой знакомого всем ученикам мохерового платка на плечах всех учителей и спасал от постоянной дрожи из-за нежелания руководства провести хорошое отопление. Она следила за движениями его тонких кистей, которые так редко отрывались от книги в руках только для того, чтобы показать что-то написанное на доске или поправить спадающие на лицо темные растрепанные кудри, которые доходили до середины шеи и обрамляли вечно безразличное лицо. Ей нравилось наблюдать за его редкой мелкой улыбкой уголками губ, которой он одаривал учеников в периоды особенно хорошего настроения. Ей нравилось верить, что иногда она сама становилась причиной этой улыбки, кидая глупые шутки в ответ остальным одноклассникам. Ей нравилось пристально вглядываться в его лицо в надежде столкнуться с взором чужих ледяных глаз, который так ужасно редко падал на учеников во время объяснения новой темы, предпочитая всматриваться в пейзаж за окном или страницы старой книги, которой он пользовался вместо современных учебников. Но кода их глаза все-таки сталкивались, ей казалось, что она выглядела для него слишком странной, учитывая быстро мелькающую тревогу в чужом взгляде. Она не отворачивалась и не опускала глаза, в надежде сильнее запечатлить в памяти красоту мутных ледняков, которые с каждой ночью стали появляться в ее сновидениях все чаще. С тех пор как он впервые появился в их учебном заведении прошло несколько лет. Тогда ей был не интересен молодой выпускник столичного университета, по непонятной причине вернувшийся обратно в маленький городок, для то чтобы проявить себя в роли учителя литературы. Она была слишком заинтересованна своим собственным взрослением и отношениями с одноклассниками, чтобы обратить внимание на новую жертву для старшеклассников из преподовательского состава. Тогда она впервые начала прогуливать уроки и, поддавшись наставлениям старших учеников, совсем перестала ходить на неинтересные занятия литературы. Она не видела, как мужчина попал под издевательства подростков и стойко выдержал все пакости, безразлично относясь к глупым шалостям. Все, что она сначала знала о нем, складывалось в её голове благодаря сплетням, которые разносили знакомые на запретных посиделках в грязном старом гараже одного из приятелей. По их словам он был полным неудачником и она поддавалась этому мнению, сама плавила его в сознании, словно горячее дыхание, распаляющее застывший пластилин, и позволяла новым друзьям лепить непривычную для нее, новую фигурку. Потом она начала его ненавидеть. В тот день она вновь возвращалась с прогулки с выкрашенными в зеленый цвет локонами, которые несколько дней назад сверкали тусклым красным оттенком. Мама уже множество раз пыталась предупредить ее о последствиях столь частых окрашиваний, но девушка только ярко улыбалась на ее слова, подчеркивая своей светящейся мимикой кричащий цвет и отмахивалась, уверенная, что мама слишком серьезно относится к столь незначительной вещи в сравнении с другими трудностями жизни. Для нее волосы были и до сих пор оставались средством, с помощью которого она пыталась показать внешнему миру свои внутренние изменения, готовность к переменам, о которых так мечтала свободолюбивая душа. С того дня она считала его не только полным неудачником, но и предателем, который не выдержал нападок подростков и отправился жаловаться на свою несчастную судьбу. Руководство школы немедленно приняло меры и в этот вечер ее родители уже знали о ее школьных прегрешениях, готовые к тяжелому разговору с любимой единственной дочерью, которая неожиданно стала неуправляема и непредсказуема. В школу ей пришлось вернуться с темными родными волосами, обрезанными отцовской рукой до плеч кухонными ножницами, затупленными и испачканными маминым садоводством. У нее на губе красовалась рана от недавно сделанного пирсинга, кольцо от которого благополучно осталось в маминой шкатулке с украшениями, припрятанной под матрасом кровати, а вместо уже привычного яркого макияжа и старой винтажной одежды, купленной в местном секон-хенде или найденной в запыленном деревенском гардеробе, красовалась старая форма, припрятанная ее матерью в период полной смены стиля дочери. Она возненавидела этого мужчину за трусость и беспомощность - глупые человеческие чувства, из-за которых именно она должна страдать и чувствовать себя безликой и незащищённой. Тогда она впервые появилась на его уроке. Всё окружающее казалось ей убогим и до глупого смешным. Его голос был тихим и скучающим, глаза безразлично уставились в окно. Он не проверял их посещаемость и даже не смотрел в сторону класса, пока рассказывал биографию автора или смысл пройденного произведения. В кабинете стоял шум, её одноклассники бесконечно разговаривали и смеялись, громко матерились и насмехались над ним. Она не могла понять его. Не могла смириться с этим грубым отвращением, которое окутало ее внутренности и сжимало в тиски каждый раз как она переступала порог этого кабинета, не могла справиться с диким желанием отомстить этому беспомощному, маленькому человеку, неспособному усмирить нескольких человек, которые соизволили посещать его занятия. Она ненавидела его растрепанные кудрявые волосы, которые всегда больше напоминали ужасное птичье гнездо, словно мужчина даже не пытался причесать их, ненавидела его безучастный взгляд, который изредка проходился по силуэтам учеников и тихо насмехался над их поведениям, словно знал, чем на самом деле все они закончат, ненавидела как он молча сносит все нападки её одноклассников и лишь горько усмехается, смахивая с лица скомканную в маленькую горошинку бумагу. Она жаждала разглядеть в его зрачках такую же жгучую ненависть, которая поедала её легкие и не позволяла нормально дышать. Она развлекалась вместе со своими одноклассниками и кричала громче всех, чтобы наконец услышать, насколько его хриплый голос может быть омерзительно неприятным во время крика, но все её попытки заканчивались только звуком школьного звонка и его молчаливым уходом. Родители сняли свои запреты, когда её учеба немного наладилась и в первый же день она снова возвращалась домой сквозь темные улицы с осветленными в холодный оттенок пепла волосами. Кончики ее завитых локонов горели ядовито розовым цветом и даже в кромешной темноте, казалось, была возможность разглядеть эту красочность. Стояла оглушающая тишина. Добросовестные граждане уже разошлись по домам, удрученные ежедневной работой, а полуночные путешественники только готовились чтобы наброситься на опустевшие улицы. Это были родные для нее места. Она познавала их с собственным взрослением, когда первая ночная вылазка казалась устрашающей, руки и ноги тряслись от холода и мурашек испуга, требующих вернуться в теплую уютную кровать, а старшие товарищи насмехательно поддразнивали и переглядывались между собой, вспоминая свое собственное детство. Заброшенные много лет назад разрушенные трущобы на краю маленького городка, о которых слогалось столь много пугающих легенд среди населения, неожиданно оживали и в конечном итоге стали обителью громкой молодежи, когда она сидела у наскоро сделанного кем-то костра, окружённого копотью и пылью, забивающейся в ноздри при мелком порыве ветерка или лёгких шагах прохожих, грея обмерзшие руки и слушая грубую речь незнакомцев, которых привели старшие. Когда-то до этого чуждые люди стали проявляться в ее памяти, словно силуэты на старых фотографиях, здоровались с ней или только ненадолго задерживали на ней взгляд, словно пытались вспомнить ее. Она была уверена, что слишком хорошо знает эти улицы, что эта тонкая связь между ней и другими жителями городка прочна и неразрушима, что ни ее родители, ни остальные родственники, ни омерзительный учитель литературы, высокомерно провожающих взглядом их разношерстные компании после окончания уроков, не могли ощутить эту связь. - Пойдём - она не спрашивала у подруги куда они идут и зачем. Глаза Карины светились странным блеском, который она ещё никогда до этого не видела и девушка просто не позволила себе отказать. В этот раз их путь отличался и, хоть сама она признавать не хотела, ее пальцы рук снова немного нервно задрожали, теряя знакомые ориентиры. Она была уверена, что слишком хорошо знает эти улицы. - Куда мы идём? - непривычно тихий голос. Обычно она была шумной, ее слова звонко разносились вокруг, не стесняясь подслушивающих прохожих. Но сейчас голос словно потух, стал слабым и поникшим, хотя сама девушка старалась ободряюще улыбаться, сталкиваясь с воодушевленным лицом оборачивающейся на нее подруги - Максим кое-что показал мне недавно - она не знала никакого Максима - Тебе понравится - она пискнула от чужой усилившейся хватки и ускоренного шага, ее сердце предательски нервно забилось, а внутри металось желание высвободить свою руку, пока подруга не почуяла ускорившийся пульс. Ей было страшно и она стыдилась этого. Она вдруг снова вспомнила омерзительного учителя по литературе, его насмешливый взрослый взгляд, кричащий о том, что он знает ещё много того, что ей совсем неизвестно, искривлённые в насмешке губы, весь его высокомерный вид, который сейчас словно ещё сильнее насмехался над ней, уверял, насколько она труслива, насколько успела вновь привыкнуть к тепличной жизни за несколько недель домашнего ареста. Она сама перехватила руку подруги. В ее груди вдруг проснулась горячая решимость оказаться в этом неизведанном ей месте, познакомиться с Максимом, которого Карина так скрывала и так и не вернуться домой, а прийти на школьные уроки с потекшим вчерашним макияжем, в той же одежде, с сонными, усталыми, но горящими глазами, чтобы он увидел ее совсем другой. Не тепличной домашней девочкой, а той, кем она является на самом деле, кем она становится на этих улицах. Она никогда не была в этом помещении. Здесь пахло сыростью, ветер пробивался через главный вход и застревал где-то в тупике здания, завывая так, словно пытается найти выход обратно, ей слышалось, что где-то совсем рядом стекают капли, оставшиеся в ложбинках после дождя несколько дней назад. Темнота не позволяла оглядеться, но даже так, прищурившись, она видела что-то слишком яркое на стенах, завораживающее и притягивающее. Карина осветила помещение фонариком телефона и она не смогла сдержаться от восхищённого вздоха, наткнувшись взглядом на аккуратно очерченные рисунки, которые словно не просто украшали стены, а взаимодействовали друг с другом. Подруга что-то говорила, но она была слишком увлечена маленькой ланью, совсем незаметной среди красочного лесного пейзажа, с настолько осознанными человеческими глазами, что, ей казалось, она всматривается в свое отражение. Эта маленькая лань проскользнула дальше и невесомо застыла в воздухе, превращаясь в маленькую бабочку, порхающую среди загруженных людей. В их маленьком городке никогда не бывало такого столпотворения. Люди торопились куда-то, их лица были безликими, ни одна выразительная черта не проявлялась на них, словно давно позабытый в твоей памяти друг, оставшийся внутри только как умирающий силуэт. Вдруг она резко развернулась и наткнулась на темные красные буквы на фоне выкрашенной в белый цвет стены. Она не смогла пройти мимо, сама не заметила как глаза стали жадно бегать по строчкам, впитывая знакомое стихотворение. Он рассказывал про него. Она помнит как он тихо читал его, то-ли для учеников, то-ли для самого себя, что-то черкая в своем черном потрёпанном блокноте, и в груди у нее впервые зародилась не ненависть, а что-то совсем другое, совсем крошечное и непонятно, но настолько колющее грудь, что она наконец обратила внимание на злобно застывшую около нее подругу. Карина была в ярости, но ее это не волновало. Она вернулась домой. На следующий день она снова пришла на его урок. На ней не было вчерашнего макияжа, она была в другой одежде, но ее глаза всё-таки были сонными и уставшими. Она выучила это стихотворение наизусть. Ей показалось незаметной эта ночь, пока она сидела на подоконнике в своей комнате, листая давно запыленную старую книжку из папиной запрятанной в погреб библиотеки, выиская то самое стихотворение. Она перечитывала его столько раз, что строчки сами врезались в память, оставляя нежеланный отпечаток. Незаметно для себя она откапала среди стопок старых тетрадей выкрашенный яркими оттенками блокнот, совсем детский, но сохранивший слишком много воспоминаний, прочитала последнюю запись. Это было 13 января. Именно тогда Карина впервые смогла вытащить ее на улицу и познакомить со своей компанией. Больше она не притрагивалась к этим потертым страницам, не перечитывала рифмы, которые собирала все свое детство, не просматривала пометки на полях, которые складывались в маленькие стихотворения, написанные под вдохновением от прочитанных произведений. Только сейчас она заметила пыль, скопившуюся на полках книжного шкафа, отпечатки скотча на обоях в тех местах, где раньше красовались цитаты полюбившихся поэтов, пустую прикроватную тумбочку, которая до этого была завалена книгами и расписанными читательскими дневниками. Только сейчас она заметила, как комната, пару лет назад служившая для нее пристанищем от внешнего мира, опустела и превратилось в ночлежку, куда она приходила только для сна. Она вернулась в школу спустя неделю, стерев с полок застывший слой пыли и украв из отцовской библиотеки ещё пару книг, в попытках отыскать отсылки к рисункам, которые пополняли голые стены подземного помещения неизвестным творцом. Она представляла себя гениальной героиней романов Агаты Кристи, но совсем не ожидала наткнуться на разгадку столь банальным и грубым способом. Она просто увидела его там однажды, держащего укрытый грязной тряпкой баллончик красной краски тонкими пальцами. В ту ночь в ее блокноте, впервые за долгое время, появилась не просто пометка на полях, а длинная рифма, написанная синими чернилами, разводы которых растекались по страницами от капель, спадающих на строки. Она не знала, замечает ли он ее взгляд на уроках или нет. Она слишком хотела, чтобы он заметил, чтобы обратил на нее свой взор, задержал на ней глаза дольше положенного и позволил бы ей попробовать проникнуть глубже, ощутить мысли, закрытые этими серыми тучами. Она хотела слушать его, хотела узнать про каждое прочитанное им произведение, услышать не заученные для школьной программы анализы, а его истинное отношение, хотела ощутить, как эти черкающие что-то в блокноте пальцы скользят по ее телу, пока он читает ей стихотворения Есенина своим хриплым, но томным голосом. Она хотела стать причиной этой томности. Она всё ещё его ненавидела, но теперь эта ненависть заставляла ее ощущать что-то животное и одновременно настолько теплое, что она не хотела отказываться от этого чувства. Она вглядывалась в его профиль пристальным взором, требуя обратить на себя внимание. Ей чудилось, как этот острый нос проходится по внутренней стороне ее бедра в период нежной ласки, как его голубые, омраченные штормом глаза загораются жутким тайфуном при взгляде на нее, как ее ладонь утопает в его темных мягких после душа кудрях, как его тонкие пальцы оглаживают ее нежную кожу, пробираясь все ближе, как его грудь соприкасается с ее, вздымаясь от жара, как их ноги переплетаются в минуты мирного удовлетворения и спокойствия, как его тонкие сухие губы соприкасаются с ее, увлажненными и пухлыми, соревнуясь. Стихотворение стало одержимостью. Оно крутилось в ее голове каждый раз, как она наблюдала на ним, снующим по кабинету, тихо шепчущим материал по литературе или наблюдающим за всеми учениками в классе, кроме нее.