Часть 2

Лето никогда еще не было столь прекрасным...

...и убивающим. Темнота ночи окутывала чужие силуэты. Море было тихим, спокойным. Холодный ветер боролся с водной гладью в попытке разозлить подругу-стихию. Из дали неизведнного горизонта надвигался будоражущий душу туман, обволакивая умиротворенное море, готовое к приближению полночи. Спину пробивали фонари, плохо освещающие проход к этому блаженному месту. Деревья перекрывали вид на огромное здание, отстраненное от плажа черным забором. Пальцы ощущали липкость мокрого песка, который просачивался сквозь пальцы в попытке снова убежать в море, куда стремилась любая душа, посетившая это побережье. Время было уже позднее. Внутри у нее ковырялся маленький червячок напряжения. Телефон грел задний карман шорт и она часто проверяла его нахождение в страхе вновь услышать запомнившийся на всю жизнь звук сообщения, волнующий сердце. Душа не желала подчиняться голове, ее здравым рассуждениям. Она боялась вновь застукать Максима в 301 комнате, не увидеть отметки о процедурах в медкнижке ребенка, услышать грубое выражение из уст командира, смотреть, как Артём рыдает после нечестного матча по футболу со старшим отрядом, хватаясь рукой за ребра, услышать слезы Вероники из-за мальчика, который отказался танцевать с ней на дискотеке. Она боялась первую игру на знакомство, когда дети не готовы говорить правду и пытаются скрыть истину о себе, боялась увидеть их незаинтересованные в игре взгляды, боялась вновь заставлять Ирину взять что-нибудь во время приемов пищи, вместо того чтобы тешаться голодовкой, боялась хлопать перед их глазами на каждой вечерке, зазывая их повторять, боялась искать Марину во время каждой дискотеки, застывать при виде ее поцелуя с мальчиком из старшего отряда около забора, боялась ругать любимых девочек за откровенный внешний вид, заставляя переодеться перед выходом из корпуса, боялась придумывать название для отряда, которое звучало на каждом вечернем мероприятии, объявляя начало их выступления, боялась вновь отойти после отбоя и бегать ночью в поисках Захара. Когда она только приехала на побережье вместе с другими вожатыми, оставляя родную квартиру и уверенность в спокойном лете на даче у бабушки с дедушкой, ей хотелось только отработать и получить обещанную институтом зарплату. Остальные казались ей дикими и странными, слишком неугомонными. Она помнил как еще месяц назад она сидела в своей комнате. За окнами раздавались неприятные звуки проезжающих мимо машин, отец в соседней комнате громко смотрел телевизор, споря с младшим братом, что лучше: папин советский военный фильм или мультик про маленького лягушонка. Мама на кухне готовила ужин, паралельно разговаривая с подругой по телефону, а она вновь сидела на кровати в полутьме в попытке погрузиться в произведение, которое ей было необходимо прочитать к сессии. Но мысли не желали её слушать, они упрямо взлетали, подрывали монотонный внутренний голос, который бегал по строчкам и словно обрушивали воду на картины событий книги, всплывающие в голове девушки. Ей так хотелось сбежать. Покинуть эту комнату, которая словно пропахла мусором, валяющимся в любом укромном уголке. Она столько раз обещала себе и маме выкинуть все, разобрать ненужную одежду, вынести чашки и тарелки с засохшей едой, полить поникшие от недостатка влаги растения. Все в этой комнате умирало и она прекрасно знала почему. Потому что она сама умирала. Пока окружающий её мир расцветал, готовясь к приходу весны, она продолжала гнить в холоде и мраке собственной жизни. Все стало ей ненавистно. И специальность, о которой она так грезила в школные годы, и преподователи, ревностно требующие ответы на семинарские вопросы, и одногруппники, расбившиеся по своим компаниям, скидывающие в общий чат фотографии с совместных вечеринок. Они гуляли на полную, наслаждались студенческой жизнью и она сама была в их числе в первые месяцы учебного года. Но потом все вновь пошло не по плану. Казалось, она так долго выстраивала этот план, грезила им, что сама судьба решила сыграть с ней злую шутку и отрезать её от мира. И даже сейчас она не понимала почему все это не могло быть так романтично, как бывает в обожаемых ею романах. Почему вместо горькой влюбленности, уничтожающий внутренние миры главных героев, она просто зачахла. Самостоятельно. Без помощи заносчивого объекта обожания, не обращающего на нее внимание, без помощи нерадивых подруг, уничтожающих ее самооценку. Нет. Она сама сжирала себя изнутри, понимая, что все, что происходит вокруг нее - не ее мир. Она была не готова к таким переменам, не готова была так легко проститься с прошлыми ошибками и начать строить жизнь заново, не готова была откинуть все те недостатки своей личности, от которых мечтала избавиться, погрузившись в новое окружение. Но ей казалось, что виновата в этом не она. Что она снова не в том месте, что новый район города это слишком мелкое изменения для ее планов. Она мечтала покинуть этот город. Остановить время и просто оказаться в вакууме, оставить за его стенками общение с другими людьми, учебу, семью. Поэтому когда знакомая неожиданно предложила ей отправиться на море, чтобы полтора месяца работать вожатой, она впервые за эти полгода вновь ненадолго ожила. Она была рада томиться в душном автобусе. Рядом с ней сидела та самая знакомая, они закинули ноги на передние сиденья и мило болтали, представляя как пройдет это время, воображали неожиданные сценарии и предпологали какие дети им попадутся. Через окно до боли пекло солнце, но они все равно легко погрузились в сон, не обращая внимание на компанию более опытных вожатых, болтающих о своих прошлых сменах, вспоминающих смешные и каверзные моменты. Некоторые из них уже работали вместе и девушки просто решили держаться рядом, чтобы хоть как-то освоиться в этом странном, непривычном мире. Они не были подругами, просто ухватились за единственного знакомого, как за спасательный круг. Лагерь был словно другое измерение. Слишком яркий, слишком многолюдный даже с отсутсвием пока детей, слишком громкий из-за вожатых, которые постоянно что-то кричали или пели, придумывали странные шутки или играли в игры. Это так отличалось от привычного для нее спокойного мира, что она словно наоборот забилась в себе и молча ходила за ребятами из своего города в страхе наткнуться на начальство или, что еще хуже, на незнакомцев, которые захотят затянуть её в общие разговоры. В первый день она ничего не понимала. Ее заставили вместе с остальными надеть странную яркую форму и галстук, встречать детей танцами и помогать им носить чемоданы. Весь первый день она провела почти молча, пока ее опытная напарница знакомилась с детьми и проводила для них игры. Ей было страшно. Она не понимала странные слова, которые иногда произносили опытные вожатые, не успевала за распорядком и долго отвечала на сообщения в общем чате. Раньше ее телефон постоянно стоял на беззвучном. На третий день она была знакома со всеми ребятами в отряде, завороженно смотрела как её напарница умело ставит номер на открытие смены, легко болтая и шутя с детьми. В этот день она впервые полноценно дежурила после отбоя, запрещая детям выходить из комнат. Ей пришлось так часто бывать в чужой вожатской, что она познакомилась с другими работниками, такими общительными, что у неё просто не получалось молчать. На пятый день ей пришлось самой строить детей и одной вести их на море, чтобы напарница могла разобраться с отрядным уголком и музыкой для выступления. Вода была еще совсем холодной, за ноги цеплялась зеленая тина, неприятно проскальзывала по коже и оставляла мурашки, но дети радовались морю, ныряли и делали сальто, несмотря на запреты спасателей. Они были в восторге и она тоже, наблюдая за ними. На десятый день она уже сидела в комнате девочек из своего отряда и слушала интересные истории с дискотек, помогала им советами, когда они пытались разобраться в своих симпатиях или слушала как парни рассказывают ей о футболе, слезно умоляя ее сходить с ними на площадку, чтобы поиграть. Вечером она уже танцевала на дискотеке в общем вожатском круге, наслаждаясь музыкой и энергичностью своих почти друзей, а ночью, после отбоя, когда все ребята засыпали, она стояла на ночной репетиции, сонно потирая глаза и попивая энергетик из чужой бутылки, когда они всем вожатским составом учили танец на заключительный концерт. На двенадцатый день дети увидела как она плавает в бассейне вместе в другим вожатым и ей пришлось весь день слушать их подколы, милые шутки и просьбы о приглашении на свадьбу. Она вновь водила их на море, но теперь это словно стало их традициеё - ее напарница никогда не ходила с ними купаться. В этот день она выдержала крик старшего вожатого на планерке и снова репетировала, но когда они вернулись в корпус, вместо того, чтобы лечь спать, вдруг появилось резкое желание не только поесть, но и обсудить все прошедшее за день, рассказать о неугомонных детях и пожаловаться или посмеяться. Неожиданно её соседки стали для неё слишком родные, понимающе кивали на ее истории и сами рассказывали о своих оплошностях, весело посмеиваясь. К середине смены она начала курить, а голос её першил от постоянных криков и прерывался на полуслове. Командир отряда подхватывал её фразы и строил детей, а вечером она узнала, что все вожатые столкнулись с этой проблемой. Тогда в отряде появились первые конфликты и на шестнадцатый день ей пришлось всю дискотеку просидеть в комнате у парней, чтобы обсудить с ними их спор. Это было непривычно и боязно. Поможет ли им это и встанет ли в отряде все на свои места. На девятнадцатый день все начали готовиться к закрытию, а вожатые стали дежурить почти всю ночь, чтобы дети не устроили празденство перед своим отъездом. Ребята в отряде все чаще стали говорить, что скучают по дому и радовались, что скоро они снова окажуться в поезде, который вернет их в родной город, некоторые девочки ходили заплаканные, боясь, что больше никогда не встретяться с объектом своей симпатии. Ночные репетиции становились все более длительными, горло восстанавливалось, а курить хотелось все сильнее. В двадцать первый день они наконец выступили с теми номерами, что так упорно готовили каждую ночь после отбоя, она еще никогда не слышала, чтобы эстрада звучала столь громко, дети вскакивали со своих мест и громко хлопали, если вдруг видели на сцене своих вожатых. В этот вечер они дарили друг другу памятные ниточки, говорили теплые слова и слишком много плакали, ей казалось, что не только вся боль, которая скапливалась в ней всю смену, но и счастье, подаренное ей детьми, выплескивалось наружу, когда кто-то из тогда еще вроде незнакомых, но ставших такими близкими, подходили к ней, чтобы повязать заветную нить. Утром дети уехали. Она долго стояла вместе со своей напарницей около автобуса, пока он совсем не скрылся за деревьями, по ее щекам вновь текли слезы, но на губах сияла болезненная улыбка. Улыбка прощания. И теперь она сидела на песке в темноте, смотрела на людей, ставших для нее семьей, которые как дети бегали по пляжу и плескались в воде и вспоминала все прошедшие за эти двадцать один день события. Она очень боялась снова ощутить все то, что она успела пережить за эту смену, но еще больше она боялась, что это никогда не повторится. Сейчас она точно знала: она на своем месте и возвращаться домой ей не хочется.