Часть 4

Квартира Ирины. Поздний вечер. Часы на стене тикали слишком громко. Каждое «тик» — будто шаг по пустому коридору, ведущему внутрь себя. Ирина сидела в полумраке, на диване, закутавшись в мягкий серый плед, который когда-то выбрала в Икее «на двоих». Сейчас плед казался слишком большим и слишком холодным. Чашка чая давно остыла. Телефон лежал рядом, экран потух. Ни одного уведомления. Ни от него. Ни от кого. С улицы доносился гул машин и шум дождя — редкие капли лениво стучали по подоконнику. Комната наполнялась мягким светом от лампы, но уют не приходил. Внутри было пусто. Пусто и больно. Женщина смотрела в одну точку на стене, но перед глазами была не она — перед глазами был его взгляд в коридоре, в тот момент, когда она сказала, что любит его, а он… растерялся. Она провела рукой по животу. Шестая неделя. Новый шанс. Новая жизнь. Но почему так тяжело дышать? Почему в горле ком, а сердце будто боится биться? — Ты мне нужен был, Гена… - прошептала она в тишину. — А ты — испугался. Слёзы катились медленно. Не рыдания, не истерика — тихая, зрелая боль женщины, которая слишком хорошо знает, каково это — быть сильной, когда хочется быть слабой. Хоть иногда. Квартира Ильи Андреевича Кривицкого пахла лекарствами, старым деревом и сушёным липовым чаем. Он сидел в кресле у окна, с пледом на коленях, и неспешно перелистывал газету, больше из привычки, чем ради интереса. На столе — шахматная доска, разложенная в середине партии, которую он никогда не доигрывал. Дверь скрипнула — вошёл Геннадий, мокрый от дождя, без зонта, с потухшим взглядом. — Не звонил. - пробурчал отец. — Решил сюрпризом? — Прости. - Геннадий скинул куртку на вешалку. — Мне просто... нужно было с кем-то поговорить. С тобой. — Что, всё так плохо? - Илья Андреевич отложил газету, поднял на него уставший, но внимательный взгляд. — С Ирой? Геннадий сел напротив, уткнувшись руками в лицо. Молчание растянулось. — Я снова всё испортил... - выдохнул он, наконец. — Она… беременна. Отец не отреагировал. Ни удивления, ни упрёка. Только лёгкий кивок. — Моё первое чувство — это было не радость. Я испугался. И, конечно… конечно, ляпнул какую-то чушь. Сомнился. В ней. В том, что ребёнок мой. А ведь я её люблю, чёрт возьми… - мужчина ударил кулаком по колену. — Как я мог так?! Почему я всегда сначала рушу, а потом пытаюсь строить?! Кривицкий-старший молча налил чай — себе и ему. Геннадий не отказался. — Ты знаешь, почему у нас с тобой всё вот так? - вдруг спросил отец. — Потому что я тоже всю жизнь боялся. Не умел быть рядом. Не научил тебя. Не показал, как это — быть мужчиной, который не боится быть мягким. — Я не хотел быть как ты. - хрипло сказал Геннадий. — А стал. - кивнул отец. — Только в этом нет твоей вины. Но дальше — твой выбор. Боясь, ты останешься один. Как я. С пустой квартирой и шахматами, где нет второго игрока. Геннадий молчал, глядя в кружку, в завихрения пара. — Спроси себя, сынок. - сказал отец тише. — Ты хочешь быть прав или хочешь быть рядом? Квартира Ирины погружена в мягкий полумрак — лишь настольная лампа на кухне тускло освещает комнату. За окном — вязкий, плотный дождь, будто кто-то вылил на город тёмную воду. В стекло периодически стучат капли, но этот звук едва ли заглушает шум внутри её головы. Ирина сидела за столом. Телефон лежал рядом, экран всё ещё подсвечен последним сообщением. "Ты думала, всё так просто? Даже за решёткой я ближе, чем ты думаешь." Сердце билось где-то в горле. Руки дрожали. Она перечитала сообщение третий раз, словно надеялась, что там будет написано что-то другое. Но слова были всё те же. Угроза. Подпись не требовалась — она знала, кто это. Алеников. Или кто-то, кто работает на него. Его тень, его голос. Даже за решёткой он не отпускал. Она сжала ладони в кулаки, но это не помогало. Под ложечкой — холод. Страх, с которым она справлялась слишком часто за последние годы, но сегодня он чувствовался иначе. Сегодня внутри неё — не только она сама. И вдруг — стук в дверь. Чёткий, уверенный. Не звонок. Просто три тяжёлых удара кулаком. Женщина резко поднялась, сердце застучало сильнее. Она подошла к двери и посмотрела в глазок. Геннадий. Её дыхание сбилось. Она стояла, не двигаясь, секунду, две… потом отступила на шаг. Она не хотела его видеть. Не сейчас. Не с этими словами в телефоне. С этим ужасом в груди. Но он снова постучал. — Ира… - его голос был глухим, почти шепчущим, но отчётливо тревожным. — Я знаю, что ты там. Открой, пожалуйста. Просто на минуту. Я всё равно не уйду. Если хочешь — вызывай охрану. Но я должен тебя увидеть. Наконец, медленно, будто сопротивляясь себе, блондинка повернула замок. Дверь открылась. Он стоял перед ней, весь мокрый — будто снова прошёл под дождём специально. Лицо уставшее, но в глазах — что-то другое. Не просто вина. Страх за неё. — Ты чего-то боишься? -, тихо спросил он, вглядываясь в её лицо. — Что-то случилось? Она хотела сказать «нет». Хотела закрыть дверь. Но губы предали. — Мне приходят угрозы. - сказала Ирина глухо. — От Аленикова. Или… от кого-то его. Мужчина шагнул ближе, не дожидаясь разрешения, и в следующее мгновение крепко обнял её. Она хотела отстраниться, оттолкнуть его ладонями, но тело предало так же, как и голос. — Всё хорошо… Всё хорошо, слышишь? Я здесь. - шептал он, обнимая крепко, как будто пытался оградить собой от всего мира. — Прости меня… прости, девочка моя, за все слова. Я сойду с ума, если с тобой что-то случится. Женщина попыталась повернуть голову, но он нежно прижал губы к её губам. Первый поцелуй был осторожный, почти как вопрос. Она замерла. Потом ответила. Слишком давно этого хотелось, слишком страшно быть одной, слишком много боли. Она потянулась к нему, впустила, как будто и внутри себя тоже. Поцелуи стали глубже, крепче, будто двое наконец нашли друг друга в разрушенном мире. А потом он просто прижал её к себе, уткнулся носом в её волосы, и они долго стояли в тишине, сквозь которую всё ещё слышался дождь. — Я не отпущу тебя. Никогда. - прошептал Кривицкий. — Если ты позволишь мне быть рядом. Защищать, любить и быть отцом. Настоящим. Ирина не ответила. Только прижалась лбом к его груди. И впервые за долгие дни — позволила себе чуть-чуть расслабиться. Тёплый свет настольной лампы окутывал комнату мягким золотым ореолом. За окном дождь стих, оставив после себя капли на стекле, будто кто-то прошёлся по окну кисточкой, оставив следы тишины. Они сидели в гостиной. Диван — узкий, как в старых московских квартирах. Геннадий прижимал Ирину к себе, осторожно, почти священно, как будто боялся снова потерять. Его подбородок касался её макушки, а губы едва слышно касались волос, время от времени оставляя невидимые поцелуи. Она сидела тихо. Почти не дышала. Не потому что ей было страшно — скорее, чтобы не спугнуть этот момент, не разрушить его. Но в ней всё ещё сидела боль и вопрос. — Зачем ты здесь? - наконец, едва слышно спросила женщина, не поднимая глаз. — Если ты сомневаешься во мне... если не хочешь этого ребёнка... если думаешь, что он не твой. Он на мгновение замер. Казалось, даже его дыхание стало тише. Мужчина провёл ладонью по её плечу, потом положил её на её руку, слегка сжал. — Я сомневался... - признался он честно. — Да. В первую секунду. Не в тебе. В себе. В том, что мне не хватит сил, что я опять всё испорчу... Что не смогу быть таким, как ты заслуживаешь. Как заслуживает ребёнок. Она посмотрела на него. В её взгляде было всё — недоверие, обида, усталость. Но и ожидание. — А ты сказал, что он не твой. — Я идиот. - он грустно улыбнулся. — Когда я узнал, у меня сжалось всё внутри. Сначала — радость. Потом — паника. И ревность. Я знал про Аленикова, знал, что он пытался тебя удержать… Я начал думать. Сплетни, слова, подозрения. Всё навалилось. И я не выдержал. Я испугался, Егорова. Как мальчишка. А ты… ты сильнее всех нас. Я тебя… я тебя очень люблю. Кривицкий взял её лицо в ладони, медленно, чтобы она могла отстраниться — но она не отстранилась. — Ребёнок — твой. - сказала блондинка чётко. — Но если бы даже он был не твой, ты всё равно должен был быть рядом. Потому что ты… это не о ДНК. Это о выборе. О нас. А ты выбрал — убежать. — Я больше не убегаю. Я здесь. Я хочу быть с тобой. Я хочу этого ребёнка. С тобой. Даже если ты будешь ненавидеть меня — я всё равно буду рядом. Потому что я люблю тебя. Потому что не смогу жить, зная, что ты снова одна. Что я снова предал. Тишина. Только капли на стекле, и её дыхание. Ирина откинулась чуть назад и посмотрела на него. В её глазах стояли слёзы. Но голос был твёрдым. — Тогда не говори. Делай. Покажи. Стань рядом. Не один день. Не одну ночь. А каждый день. — Каждый день, Ириш. Я начну с этого. - он осторожно взял её ладони и поцеловал их. Потом обнял. Они сидели в гостиной, как будто в центре маленького мира, окружённого дождём и страхами, и тёплым светом лампы. Впервые за долгое время — вместе. Тишина в квартире была почти звенящей, нарушаемой лишь редкими звуками с улицы: проезжающая машина, скрип старого дерева за окном, далёкий лай. Свет в спальне был выключен, но на прикроватной тумбе горела маленькая лампа с тёплым, янтарным абажуром, как ночник детства, оставленный не из нужды, а ради уюта и капли спокойствия. Ирина лежала на боку, лицом к стене. Простыня смята под ней, волосы влажные от пота, в груди тревожное напряжение. Подташнивало, и не только от беременности — от страха, усталости, от накопившегося внутри. Измождённость не давала заснуть, глаза закрывались, но разум был на грани тревожного крика. Её трясло — не сильно, но заметно. Геннадий сидел на кровати рядом, облокотившись на спинку. Он смотрел на неё — долго, внимательно. Его рука лежала на её плече, тёплая, ласковая. Он не говорил громких слов, просто молчал с ней в этой ночи, иногда поглаживая её волосы, иногда целуя висок, будто это был единственный язык, которым он мог говорить, не пугая. — Попей воды. - тихо прошептал мужчина, подавая стакан. — Хочешь, я сделаю тебе ромашку? — Нет... - голос Иры был глухой, слабый. — Всё раздражает. Она отстранилась, осторожно села на кровати, обхватив колени руками. Свет от лампы рисовал её силуэт на стене — тонкий, сломленный, но всё ещё сильный. — У меня в голове война. Меня тошнит от всего. И от этих сообщений… и от страха. И... Я хочу сделать ДНК-тест, когда ребёнок родится. Молчание. Осторожное, медленное, как будто время застыло. Геннадий резко сел ровно. Смотрел на неё в упор. — Что?! — Я не говорю, что он не твой. Я знаю, что он твой. - её голос стал хриплым. — Но если ты однажды усомнился… значит, ты можешь усомниться снова. А я не выдержу второй раз. Его лицо побледнело. Он опустил глаза, провёл рукой по лицу, тяжело вздохнул. — Ты не понимаешь… Я уже заплатил за это. За свою трусость. За свои сомнения. Я корю себя каждый день. - голос его был глухим, в нём вибрировала злость, но не на неё — на себя. — Я сказал, что верю тебе. Я верю. Без тестов, без бумаг, без доказательств. Кривицкий встал с кровати и прошёлся по комнате. Его шаги были тяжёлыми, будто он утопал в своих мыслях. Потом он остановился и посмотрел на неё. Его взгляд был открытым, но уязвимым. — Но если тебе это нужно... - сказал он, медленно. — Если это даст тебе спокойствие… я согласен. Но знай — я верю тебе. И верил бы даже без ДНК. Женщина не ожидала такого ответа. Она опустила голову, прикрыла глаза. — Я просто устала. Я не знаю, кому верить. Ты ушёл в самый страшный момент. А теперь... говоришь, что будешь рядом. Как мне это понять? Он подошёл к ней, опустился на колени. Взял её руки в свои, крепко, как будто спасал. — Я больше не уйду. Даже если ты выгонишь. Даже если снова ударишь словом. Я буду с тобой. И с ним. Или с ней. Не потому что обязан. Потому что хочу. Потому что ты — мой человек. Ты всегда была. Она смотрела на него. Глаза блестели, губы дрожали. И внутри неё снова что-то сдвинулось — не доверие, нет… но шаг к нему. Маленький, болезненный, но шаг. Она позволила ему обнять себя. Не сказала ни «да», ни «нет». Просто обняла в ответ. Было ещё совсем рано, солнце только пробиралось сквозь тюль на кухонном окне, оставляя бледные полоски света на белой скатерти. В воздухе стоял аромат поджаренного хлеба, яиц и чая с чабрецом. Геннадий двигался по кухне осторожно, почти бесшумно, как будто боялся спугнуть эту хрупкую тишину. Он аккуратно нарезал зелень, поставил на стол теплые гренки, молоко в керамической кружке, что Ире всегда нравилась — с потёртым синим ободком. Из ванной донёсся звук воды. Потом — скрип двери, шаги. Ирина вошла босиком, в домашнем сером халате, запахнутом на живот. Лицо её было бледным, чуть влажные волосы собраны в небрежный узел. В глазах усталость, как после бессонной недели. Мужчина сразу подался к ней, неуверенно, с замиранием сердца. — Как ты? - он осторожно обнял её, положив ладонь на её спину. — Тошнит сильно? Женщина не ответила сразу. Только слегка покачала головой. Движение было слабым, еле заметным. Он почувствовал, как её плечи чуть дрожат. Она мягко, почти холодно, отстранилась и прошла к столу. Протянула руку к чашке с чаем, обняв её пальцами, словно ища в этом кружке опору. — Не стоило… - тихо сказала блондинка, глядя на еду. В голосе не было упрёка — только усталость. — Столько суеты… Кривицкий опустился на стул напротив, наблюдая за ней. Он хотел что-то сказать — важное, нужное — но слова застряли в горле. — Я люблю тебя. Очень. И… сейчас тебе надо хорошо есть. Ты не одна. Она посмотрела на него — устало, но уже без прежней холодности. Он ловил этот взгляд, как обещание, как дыхание надежды. Она молча отпила чай. Не вкусно, не невкусно — просто нужно. Минуты тянулись медленно, как бывает на рассвете, когда ты ещё не проснулся, но уже не спишь. — Я хочу перевезти вещи. Сегодня. Хочу быть здесь. С тобой. Нам нужно быть вместе. — Нам нужно? - Ирина поставила чашку на стол. Медленно. — Да. - он кивнул. — Всё равно. Все страхи, ссоры, глупости… всё это будет легче, если мы рядом. Я не хочу тебя оставлять одну. И себя тоже. Она смотрела на чай, как будто пытаясь прочитать что-то в его лёгкой пенке. Её рука немного дрожала. — А если я не справлюсь? - прошептала она. — С тобой. С собой. С этим ребёнком. С угрозами... — Тогда мы не справимся вместе. Но я не уйду. - Геннадий протянул руку и положил свою ладонь на её. В её глазах на миг блеснули слёзы, но она тут же отвела взгляд. Сделала вид, что смотрит в окно. Но на губах появилась крошечная, усталая, но настоящая улыбка. — Тогда… возьми одеяло, когда будешь ехать. У меня прохладно по ночам. Мужчина рассмеялся тихо — облегчённо, с горечью и счастьем одновременно. Поднялся, подошёл к ней, поцеловал в щеку. Ирина не сопротивлялась. Она сидела тихо, уставившись на гренки. Потом вдруг взяла одну и медленно откусила. Это был крошечный шаг. Но такой важный...