Часть 3

Пасмурное утро застыло над городом, как густой серый платок. Мелкий дождь моросил с самого рассвета, оставляя матовые брызги на стеклах такси, автобусах, зонтах и ресницах. Склифосовский дышал привычной утренней суетой — шумом каталок, эхом шагов по плитке, торопливыми голосами и ароматом свежесваренного чая из дежурного поста. Геннадий стоял у самого входа, в черной куртке нараспашку, с поджатым ртом и взглядом, устремленным вглубь проезжей части, словно искал в ней ответы. Он приехал на час раньше. Простоял под дождем, не чувствуя ни холода, ни времени. Единственное, что волновало — Ира. Где она была? Как себя чувствует? Поговорит ли с ним? И вот она появилась. Ирина Алексеевна шла медленно, шаг чуть неуверенный, лицо бледное, под глазами тени, губы сухие, будто от долгого молчания. Её пальто было застёгнуто под горло, зонт она не раскрыла — просто шла, позволив дождю смачивать волосы. Она выглядела... надломленной. И все равно — красивой. Он шагнул навстречу, на полуслове позабыв всё, что хотел сказать. Только одно было важно — прикоснуться, остановить. — Ира, подожди. - мужчина протянул руку, слегка коснувшись её локтя. Женщина вздрогнула. Неожиданно. Не от прикосновения — от самого его присутствия. — Отпусти, Кривицкий. — Я просто… - он замялся. — Я волновался. Ты вчера ушла… Где ты была? — Это не твоё дело! - она посмотрела на него в упор — взгляд сухой, без гнева, но и без прежней теплоты. — Как это не моё? - Кривицкий нахмурился, но голос был всё тот же — тёплый, тревожный. — Я говорил глупости. Я был неправ. Прости, Ира. Просто скажи, всё ли в порядке… Она шагнула мимо, но он вновь — аккуратно, нежно — взял её за запястье. На этот раз сильнее. — Я не могу вот так... Мы же не чужие, Егорова... — А кем мы теперь стали, Гена, а? - Ирина вырвала руку. Глаза блеснули. — После того, что ты сказал… после того, как ты усомнился в том, кто я. — Я… Я был в ярости. Я испугался. - он пытался найти её глаза, ловил взгляд, будто спасение. — Прости меня, Ириш. Я идиот. Я знаю. — Да, ты испугался. А я — жила с этим страхом годами. Я теряла родителей. Я жила одна. Я теряла себя в этих стенах. Я выживала. И когда я, наконец, решилась... Когда подумала, что хоть раз в жизни я не одна — ты мне не поверил. Ты предал меня тем, что усомнился. Заведующая развернулась и пошла прочь. Геннадий хотел догнать, что-то крикнуть, но остался стоять — растерянный, словно снова двадцатилетний интерн, которому сказали, что он всё сделал неправильно. И сердце, и разум. Нина, стоя у поста с папкой в руках, мельком взглянула на Гену, потом — на удаляющуюся Ирину. Ни слова. Только в глазах — понимание. Она тихо кивнула кому-то внутри себя. Что-то знала. Что-то чувствовала. Но вмешиваться не стала. Ирина вошла в свой кабинет, села за стол, но не открыла ноутбук. Руки лежали на животе. Ладони были прохладные. А внутри — комок. Не боли. Не страха. А одиночества. И всё же — этот комок жил. Она была не одна. И это — единственное, что сейчас имело значение. Потолочные лампы в операционной мерцали белым светом, как будто сама больница затаила дыхание. Воздух был густым от антисептика, от напряжения, от сдержанного беспокойства. Заведующая стояла у операционного стола, перчатки в крови, глаза прикованы к ране — но руки вдруг дрогнули. Мир пошатнулся. Контуры людей рядом расплылись, звуки будто ушли под воду. Холод подкатил к спине, сердце замедлило удар… и исчезло всё. Темнота. Тишина. Примерно через час она очнулась в больничной палате. Ощущение — как из сна. Запах спирта, хлорки и... чьей-то одеколонной свежести. Голос, низкий, знакомый. — Ира… Слышишь меня? Проснись… Веки дрогнули. Она медленно открыла глаза. Свет резанул, лицо скривилось. Голова тяжёлая. Горло сухое. Но хуже всего — чувство, будто её не было. Ирина попыталась приподняться, но тут же ощутила прикосновение — мягкое, настойчивое. Рядом сидел Геннадий. Его глаза были красные от недосыпа, под глазами — тени. Он держал её за руку. Сильно. Будто боялся, что она снова исчезнет. — Почему ты здесь? - хрипло прошептала она, отводя взгляд. Он молчал, потом наклонился ближе. — Потому что я не мог иначе. Потому что я с ума сходил, пока ты была без сознания. Потому что ты и наш ребёнок… - мужчина сделал паузу. — Вы — самое важное, что есть у меня сейчас. Блондинка тихо рассмеялась. Смех был колкий, натянутый, будто хруст льда под ногами. — Наш? - она повернула голову, глаза вспыхнули. — Ты же сам сказал: "А вдруг не мой?" — Я был в ярости. Я был напуган! - быстро заговорил он. — Я сам себя не узнавал. Но теперь я знаю, что... — Что? Что я не спала с Алениковым? Или что ты выбрал поверить? Поздно, Гена. Очень поздно. — Нет... - прошептал Кривицкий. — Прошу тебя. Я понимаю, что был мудак. Но я люблю тебя. Слышишь? Я с ума схожу, когда думаю, что могу тебя потерять. И ребёнка тоже. — Не переживай. - устало, почти шёпотом сказала заведующая. — Ребёнок, скорее всего, всё равно не твой. Так будет проще, да? Меньше ответственности. — Не смей так говорить! - его голос сорвался. Он резко поднял голову. Его глаза — острые, полные боли и вины. — Не смей. Ты знаешь, что это неправда. И ты знаешь, что я люблю тебя. Я был дурак, но… я здесь. Я рядом. Женщина закрыла глаза. Не от усталости — от желания не видеть. Не чувствовать. Не рушиться. — Выйди, пожалуйста, Кривицкий. — Ира… — Выйди! Мне нужен покой. А не человек, который называет меня лгуньей и теперь изображает раскаяние. Геннадий медленно отпустил её руку. Пальцы дрожали. Встал и посмотрел на неё в последний раз — как будто искал прощения в её тени. Но не нашёл. Тихо вышел, оставив за собой запах лекарств, несказанных слов и звенящую тишину. В палате повисло странное состояние. Ирина лежала, уставившись в потолок. Она чувствовала, как сердце всё ещё трепещет — не из-за обиды, а из-за боли. В ней жила усталость. Внутри было слишком много. Ребёнок, страх, надежда, гнев. И… любовь. Любовь, которую она не могла простить. Ни себе. Ни ему. Дверь приоткрылась мягко, почти неслышно. Вошла Покровская. Она была, как всегда, собрана. В руках — не папка, не медицинские бумаги. Только стакан воды и шоколадка. — Можно? - тихо спросила она с порога, в голосе ни капли профессионального нажима — только человеческая теплота. Ирина едва заметно кивнула, не глядя на неё. Покровская подошла ближе, поставила стакан на тумбочку, села на край стула рядом. Некоторое время просто молчала. Молчание было тяжёлым, но не давящим — скорее деликатным, как присутствие того, кто знает, как больно может быть, и не рвётся спасать, если спасать пока рано. — Я слышала... - наконец произнесла она. — Неофициально, конечно. Я не хотела бы вмешиваться. Но... я просто пришла как женщина к женщине. Не как врач. И не как подчинённая. Ирина медленно перевела на неё взгляд. Красные глаза, потемневшие круги под ними. Усталость. Слабость. Но всё ещё — гордое лицо, привычка держаться до последнего. — Спасибо. - хрипло произнесла она. — Но, пожалуй, вы всё равно услышите потом слухи. Лучше от меня. — Вы беременны. Шестая неделя. И он... - её голос чуть дрогнул, но она справилась, — Геннадий Ильич знает? — Знает. - заведующая горько усмехнулась. — И тут же усомнился, что это... его ребёнок... Представляете? Покровская посмотрела на неё внимательно, с тем печальным знанием, которое бывает только у женщин, которые мечтали, и не дождались. — Да... - тихо ответила она. — Представляю. Я всё понимаю. Я знаю, что значит — услышать это, наконец. Знать, что жизнь ещё может что-то дать, когда ты уже научилась не ждать. И знаю, как страшно сразу это потерять — даже мысленно. А мужчины... они не всегда бывают готовы. Даже самые лучшие из них. Особенно когда дело касается чувств, отцовства, ответственности. Они боятся — часто раньше, чем начинают радоваться. — Он не испугался! - жёстко сказала блондинка. — Он усомнился! Это не одно и то же. — Нет, не одно. - Покровская не спорила. — Но всё же, иногда страх заставляет говорить самое подлое, даже если ты потом ненавидишь себя за это. Вы не обязаны его прощать. Но вы должны думать прежде всего о себе. И о ребёнке. Сейчас — это главное. Ирина молчала. Взгляд застрял где-то в окне, в ветках тополя, в пыльных лучах солнца. Она вдруг показалась себе хрупкой — не физически, а эмоционально. Треснувшей но не сломленной. — А если… - начала она. — Если я не справлюсь? — Справитесь. - уверенно сказала Покровская. — Знаете, почему? — Почему? — Потому что вы — Ирина Алексеевна. Женщина, которая держит на себе целое отделение, которая вытаскивает пациентов с того света, не спит ночами, не позволяет себе слабости. Пора — позволить. Эти слова прошли сквозь броню. Женщина зажмурилась. Не от боли. От облегчения, что кто-то рядом. Кто-то понимает. — Если вам станет страшно — вы зовите. Не как врача. Как подругу. Она мягко коснулась её плеча, едва заметно. И вышла, оставив за собой светлый след тепла. В палате снова стало тихо. Но в этой тишине уже не было одиночества. Была... возможность. Надежда. И медленно начинающееся прощение. Коридор Склифа был наполнен вечерним гулом: глухие шаги, шорох тележек, звон катетеров в лотках. Лампочки под потолком мигали усталым светом, будто и они вымотались за день. Ирина шла быстро, почти бежала, прижимая к груди планшет, но мысли были не о пациентах и не о записях. Только одно крутилось в голове — как бы проскочить мимо, не встретившись с ним. Но он уже ждал. Геннадий стоял у выхода, в тени стены, как будто специально выбрал такое место, чтобы она не заметила его сразу. Когда увидел её — выпрямился, шагнул вперёд. — Ира… - голос был низкий, немного хриплый. Он не знал, с чего начать. — Подожди. Мне нужно поговорить. Она не ответила. Только ускорила шаг. Он двинулся за ней. — Егорова, пожалуйста. Ты не хочешь — я понимаю. Но я не могу просто так… — Просто так? - резко обернулась она. Голос сорвался, но не в слёзы, а в сталь. — Ген, ты сомневался во мне. В моём слове. В моей порядочности. Как ты себе это представляешь? Мы поговорим — и всё забудется?! — Я не… - он растерялся. — Я был дураком. Просто... это был шок. Я не знал, как реагировать. — А я должна была знать, как? - она прищурилась, в голосе ярость вперемешку с усталостью. — Ты сомневался, Кривицкий. Сомневался в самом важном. И знаешь, что самое обидное? — Что? — Я ведь люблю тебя. Мужчина будто шагнул назад, хотя остался стоять на месте. Глаза наполнились чем-то искренним, почти детским — страхом потерять. — Я тоже тебя люблю, Ира. Ты же знаешь. Просто я запутался. Мне нужно было время. — А мне — безопасность. - тихо ответила женщина. — Уверенность. Не допрос. Снаружи подкатило такси. Она остановилась на секунду, посмотрела на него. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать. Но замер. — Я отвезу тебя. - вдруг предложил он. — Прошу. Просто посидим в машине. Я не буду лезть. Мне важно знать, что ты дома, что ты в порядке. — Нет... - покачала она головой. — Мне сейчас нужно быть одной. Без давления. Без слов. Пожалуйста, не надо. Не сегодня. Кривицкий задыхался от тревоги. Сердце колотилось, как в первый раз, когда он увидел её на студенческой практике. Тогда она была в белом халате, с тугим пучком и холодным взглядом, но с улыбкой, от которой у него перехватывало дыхание. А теперь — её улыбка стала недоступной, закрытой, как дверь, которую ты сам захлопнул. Ирина быстро открыла дверцу такси, села внутрь. — Ир… — Береги себя, Гена. - сказала она тихо и закрыла дверь. Такси тронулось с места, унося её вглубь уличного света и шумного вечернего города. Геннадий остался стоять у крыльца, сжав руки в кулаки. Он остался — с болью, виной и одной только надеждой, что не всё ещё потеряно...