Часть 12

Она помнила тот день до мелочей, как будто он был вырезан из прошлого и вложен ей под кожу навсегда. Десять лет назад. Осень. Конец сентября. Тот день был влажным, серым, с дождем, который начинался и прекращался, как сбившийся метроном. Листья липли к асфальту, и от этого всё казалось особенно грязным, особенно неуютным. Ирина тогда шла домой пешком после работы — ей хотелось пройтись, подышать, подумать. Она уже неделю знала, что беременна, и никому об этом не говорила. Даже себе — почти. Словно боялась спугнуть. На шестой неделе всё было зыбко, хрупко, как роса на стекле. И всё равно внутри неё росло что-то светлое. Или кто-то. Она шла и гладила пальцами тонкую ткань пальто в районе живота. Её никто не ждал дома — она тогда жила одна. Вечером, когда женщина мыла руки в ванной, заметила пятно. Маленькое. Красное. Как точка. Она замерла. Сердце гулко стучало в ушах, мир будто ушёл под воду. Она не сразу поняла, что делает — только потом вспомнила, как бежала на кухню за телефоном, как дрожащими пальцами набирала номер скорой, как пыталась объяснить, не разрыдавшись. — У меня… у меня кровь… Я… я на шестой неделе… Всё происходило в дымке: холодное кресло в приёмном покое, резкий свет, равнодушный голос врача, металлический привкус страха. А потом — боль. Настоящая, волнами. Слёзы потекли сами по себе, без звука, будто тело плакало вместо неё. — К сожалению, начавшийся выкидыш. Нужно на чистку. Сейчас… Ирина даже не успела как следует понять, что теряет. Это было слишком быстро, слишком внезапно, слишком жестоко. А уже ночью, в палате, она лежала, уставившись в потолок, и чувствовала себя пустой. Не просто одинокой — опустошённой, как дом после пожара. Ни звуков. Ни шагов. Ни надежды. Она не плакала тогда. Она лежала неподвижно, боясь дышать. Всё внутри болело так, будто сердце выбрали скальпелем. И только одна мысль стучалась в сознание, бесконечно, безжалостно. «Ты не смогла сохранить». Ирина не слышала, как открылась дверь. Не сразу поняла, что кто-то сел рядом. А потом — чьи-то тёплые пальцы коснулись её руки. Осторожно, будто боялись разрушить её окончательно. Это был он. Гена. Тот, о ком она тогда не хотела думать. С кем всё было сложно, как будто их связывало что-то недосказанное, полное недоверия и неуверенности. Но он был рядом. Он не убежал, не исчез, не сказал: «Я не готов». Он смотрел на неё, и в его глазах было столько боли, что сердце Иры дрогнуло. — Я должен был быть с тобой раньше. - тихо прошептал мужчина, и в его голосе дрожали сломленные ноты. — Я даже не знал, Ира... Почему ты не сказала? — Я… я хотела сначала быть уверена… - её губы едва двигались. — Это было так рано… я не хотела тебя обременять. — Обременять?! - он выдохнул и накрыл её ладонь своей. — Ты… ты носила моего ребёнка. Это не «обуза». Это было… чудо. Женщина всхлипнула. Только теперь, только с ним рядом, позволила себе расплакаться по-настоящему. Всё, что сдерживала, прорвалось, как плотина. Кривицкий не стал говорить громких слов. Не убеждал, что всё будет хорошо. Он просто сидел с ней и держал за руку. Час. Два. Всю ночь. А под утро, когда она почти заснула, он склонился к её лицу. — Прости меня. Но я всё равно хочу быть с тобой. Когда ты будешь готова. Мы справимся. И когда-нибудь… у нас всё получится. Ирина тогда не ответила. Но на секунду крепче сжала его пальцы. И теперь, когда она лежала в своём кабинете в Склифе, вспоминая тот день, и чувствовала ту самую боль внизу живота, страх накрывал её с новой силой. Но теперь всё было иначе. Потому что теперь он был рядом. Не просто рядом — с ней. Полностью. Целиком. Без оговорок и сомнений. И это была их попытка. Их ребёнок. Их надежда. Геннадий распахнул дверь её кабинета, даже не постучав. Его сердце бешено колотилось в груди — он чувствовал, что что-то не так, и этот страх уже был почти физическим. Заведующая сидела на диване, сжавшись в комок, бледная как стена. В её глазах — смесь боли, паники и какой-то горькой, сдавленной безысходности. — Ира… - выдохнул он, подбежав и опустившись перед ней на колени. — Что случилось? Она дрожащими пальцами протянула ему телефон. На экране — новое сообщение. Всё то же: угроза, без подписи, но слишком узнаваемая, чтобы сомневаться, от кого. Он почувствовал, как в нём что-то внутри обрушилось. Опять. Снова. — И это… - Ирина сглотнула, зажмурилась, будто собиралась с силами. — У меня тянет внизу живота. Уже почти час. Не сильно, но… это больно. Я боюсь, Кривицкий… Я боюсь, что снова… Голос её сорвался, и она накрыла лицо руками. Он обнял её, крепко, не давая ей провалиться в эту панику, в ту самую бездну, где они уже были однажды — десять лет назад. — Всё хорошо. Слышишь меня? Ты не одна. Мы не дадим случиться худшему. — Я не хочу, чтобы кто-то знал… - прошептала женщина в его плечо. — Я не хочу, чтобы все в отделении начали шептаться… — Егорова... - мужчина взял её за руки и заглянул ей прямо в глаза. — Сейчас это уже не важно. Ты и ребёнок — это самое главное. И я доверяю только одному человеку. Мы позовём Александру Алексеевну. Она врач с огромным опытом. Она осмотрит тебя. Остальное — неважно. Пусть знают. Пусть говорят. У нас есть право на счастье. Блондинка вскинула на него глаза. В них был страх, но и что-то ещё — что-то почти неуловимое. Как крошечная искра в темноте. Доверие. Надежда. — Хорошо… Только ты будь рядом, ладно? — Всегда. - тихо ответил он и поцеловал её в щеку. — Я сейчас позвоню ей. Кривицкий встал и вышел из кабинета, вытирая ладонью пот со лба. Он чувствовал, как сжимается в груди — он знал, что если с ней или с ребёнком что-то случится… он этого не переживёт. Но пока она рядом, пока она жива, пока ещё есть этот хрупкий шанс — он не отступит. Никогда. Спустя полчаса Ирина лежала на кушетке в смотровой, на которую Александра Алексеевна настояла, чтобы её перевели. В помещении стояла приглушённая тишина, нарушаемая только шелестом приборов и ровным, убаюкивающим звуком сердцебиения малыша на аппарате. Геннадий сидел рядом, сжав Иру за руку. Его пальцы были тёплыми, сильными, но слегка дрожали. Он не говорил ни слова, только смотрел на неё и на экран с бьющимся крошечным сердцем, как будто это было всё, что держало его самого на плаву. Покровская, сосредоточенная и спокойная, аккуратно водила датчиком по животу. На её лице не было тревоги — наоборот, в её мимике читалась мягкая уверенность и деликатная забота. Заведующая смотрела на потолок, прикусывая губу, и только пальцы её крепче сжимали руку Гены. — Вот он… - наконец сказала врач, и её голос прозвучал почти как музыка. — Смотрите. Сердце бьётся ровно, шевеления активные. Всё абсолютно в порядке. Кривицкий выдохнул, как будто впервые за последние сутки позволил себе вдохнуть воздух полной грудью. Он повернулся к Ире — на её глазах стояли слёзы. Она кивнула, будто сама себе, и крепче вцепилась в его ладонь. — Правда? - еле слышно прошептала она, не сводя глаз с экрана. — С ним всё хорошо?.. — Абсолютно. - улыбнулась Покровская, выключая аппарат. — Никаких угроз. Просто перенапряжение, нервы. Вам нужно отдыхать. Психоэмоциональный покой — самое главное сейчас. Я выпишу всё, что нужно. Блондинка вдруг разрыдалась. Не с истерикой, не с криками — просто слёзы одна за другой катились по щекам. Она закрыла лицо ладонями, а Геннадий сразу наклонился к ней, обнял, прижал к себе. — Всё хорошо, милая. Всё хорошо… Я с тобой. Я не отпущу, слышишь?.. Мы справимся. — Я так испугалась... - прошептала она сквозь слёзы. — Я подумала… я снова подумала, что теряю… — Нет. Ты никого не теряешь. Ты только приобретаешь. И я с тобой — всегда. Покровская, заметив этот момент, тихо вышла из кабинета, прикрыв за собой дверь, оставив их в тишине и свете ламп. А Ирина всё ещё плакала — но теперь это были слёзы облегчения. Маленькое сердце внутри неё билось. И рядом был он — человек, который не отпускает её руку, даже когда весь мир трещит по швам. В коридоре Склифа было непривычно тихо — словно сама больница на время затаила дыхание. Мягкий свет ламп, полутемные стены, шаги по линолеуму, звучащие слишком громко в этой тишине. Кривицкий стоял у окна, глядя в серое московское небо, когда из кабинета вышла Покровская. Она аккуратно прикрыла за собой дверь и направилась к нему. Он обернулся, на лице — усталость, тревога, напряжение. — Пока всё хорошо. - тихо сказала она. — Сердце малыша бьётся, как должно. Нет ни гипертонуса, ни угрозы. Но… Состояние Ирины Алексеевны мне не нравится. Она истощена. Психологически прежде всего. Это уже на грани. — Я знаю… Она держится, но… - мужчина запнулся, подбирая слова. Он вздохнул, провёл рукой по лицу. — Я боюсь, что в какой-то момент просто сорвется. Я… Я должен был раньше понять, насколько всё серьёзно. Покровская смотрела на него мягко, но строго. Не как коллега — как человек, который видел слишком много человеческой боли и знал, когда молчать нельзя. — Вы говорили, что у неё тревожность. Но сейчас это не просто нервы. Что происходит на самом деле? — Она получает сообщения… угрозы. Уже несколько дней. От имени Аленикова. Хотя он сидит... Она ничего не говорила — боялась за меня, за ребёнка. Только вчера решилась. — Господи… Почему вы сразу не сказали? - Покровская побледнела, её губы сжались в тонкую линию. — Потому что она просила. А я… я надеялся, что это закончится. Или что смогу защитить её сам. Но теперь понимаю — ей нужна помощь. Профессиональная. Не только медицинская. Психолог. Срочно. — Я знаю хорошего специалиста. Женщину. Очень бережную. Она поймёт. Поговорите с ней. — Спасибо. Только… так, чтобы она не почувствовала, что с ней что-то «не так». Она очень гордая. Но сейчас ей действительно нужна поддержка. Я боюсь за неё. И за ребёнка. — Вы справитесь. Главное — быть рядом. И не пытаться тащить всё одному. Делитесь. Вы — не один. - Покровская положила руку ему на плечо, с силой, но и с теплом. Геннадий посмотрел ей в глаза, полные профессиональной твёрдости и человеческого участия, и слабо улыбнулся. — Спасибо, Александра Алексеевна. Это очень важно. — Берегите её, Геннадий Ильич. Она не из тех, кто просит о помощи. Но сейчас… она в этом нуждается, как никогда. Он кивнул и отвернулся к окну. А снаружи вдруг брызнул солнечный луч, разрывая серое небо над больницей. Как знак. Как маленькое напоминание — даже в самой глубокой тревоге есть свет. Вечер был тихим. За окном капал мелкий дождь, в комнате горел мягкий свет ночника, отбрасывая теплое золото на стены. Когда Геннадий с Ирой вошли в квартиру, она держалась за его руку крепко, почти цепляясь, как за якорь. Её шаги были усталыми, и он без лишних слов подхватил её на руки, будто она была не взрослая женщина, а хрупкий фарфоровый силуэт, которого он боялся уронить. — Я сама могу... - тихо пробормотала блондинка, прижимаясь к его груди, но не сопротивляясь. — Знаю. - мягко ответил он. — Но сейчас я хочу так. Хочу чувствовать, что ты у меня в безопасности. В спальне было тепло, пахло её духами и чем-то очень домашним, почти детским — может быть, мятой и лавандой. Мужчина осторожно посадил её на кровать, опустился на колени, начал помогать ей снять кофту, стараясь не смотреть слишком пристально, но касаясь с осторожностью и трепетом, как будто каждое движение было молитвой. Она сидела молча, опершись о его плечо. В глазах усталость, следы напряжения, и в то же время — крохотный огонек доверия. — Ириш... - он замер, стараясь выбрать тон. — Я тут подумал. Может, ты бы сходила к психологу? — Ты что... думаешь, я сошла с ума?! - Ирина вздрогнула. Посмотрела на него резко, как будто он ударил её. В её голосе была боль, а за ней — испуг. Не гнев, а страх быть непонятой. — Нет! - Кривицкий сразу схватил её за руки. — Я так не думаю. Ни секунды. Ты сильная. Но... ты же сама знаешь, сколько всего ты держишь в себе. Это не про сумасшествие. Это про поддержку. Просто... помощь, Егорова. Чтобы тебе стало легче. Чтобы тебе — вам — было спокойно. — Ты хочешь, чтобы меня кто-то лечил от того, что мне страшно? - она отвернулась, тяжело дыша. Губы дрожали. — Я боюсь, потому что есть за что! Мне угрожают. Ты сам это видел. Это не в моей голове, Гена... — Я знаю, знаю... - шептал он, обнимая её сзади, положив подбородок ей на плечо. — Я всё это понимаю. Это не твоя вина. И не слабость. Я просто… не могу смотреть, как ты медленно сгораешь. Мне страшно за тебя, понимаешь? Я уже один раз… я уже один раз почти потерял тебя. Я не хочу снова. Женщина сжала его руки, обвившие её. Несколько секунд тишины. Только дыхание. — Я не психопатка! - тихо сказала она, будто сама себе. — Никогда так не думал... - так же тихо ответил Геннадий. — Ты — любовь всей моей жизни. И мама моего ребёнка. И я хочу, чтобы тебе было чуть-чуть легче жить. Просто немного воздуха. Немного поддержки. Вот и всё. Она кивнула еле заметно. Потом медленно обернулась, прижалась лбом к его груди. — Мне страшно. Очень страшно. Он крепко-крепко обнял её, укутал своим теплом, как пледом, и целовал в макушку снова и снова. — Я рядом. Я всегда буду рядом. Мы справимся. Обещаю...