Часть 13

Ночь застыла в тишине, будто сама боялась потревожить то хрупкое равновесие, в котором оказалась эта пара. За окном шелестел ветер, скребся в стекла — мягко, едва уловимо. Комната была полутемной: слабый свет ночника едва касался потолка. Ирина лежала, не двигаясь, на боку, уставившись в одну точку на стене. Каждые пару минут закрывала глаза, думая, что, может, вот сейчас получится уснуть. Но нет. Тошнота, вяжущая, упрямая, медленно подкатывала изнутри, подступала к горлу. Она тихо дышала через нос, чтобы унять её. Тело подрагивало, как от холода, хотя было тепло. Но не токсикоз мешал ей спать. А мысль, пронзившая её сердце ещё вечером — психолог. Это слово будто занозой сидело в груди. Она повторяла его про себя, сжимая зубы. Ужас, стыд, непонимание — всё это вихрем носилось в голове. Женщина боялась, что за этим словом стоит приговор. Что за ней наблюдают. Что и Гена теперь будет смотреть иначе. Она украдкой посмотрела на него. Он лежал рядом, с открытыми глазами. Он не спал. Рука его была на её животе, лёгкая и тёплая. Не как у врача — как у мужчины, который чувствует жизнь под ладонью. Он смотрел в потолок, и выражение его лица было сложным — усталым, тревожным. Он молчал, будто боялся задеть лишнее, будто знал, что любое слово сейчас может ранить. Блондинка чувствовала, как он осторожен с ней. И это причиняло ей еще больше боли. Она знала: он боится её обидеть. Потому что она действительно часто обижалась. От переутомления, от страхов, от какой-то бесконечной внутренней борьбы, которую никто, кроме неё, не видел. Ирина вздохнула, чуть дрогнув. — Не спишь? - прошептал мужчина, не убирая руки. — Нет... - так же тихо ответила она. Он медленно повернулся к ней, ближе, обнял за плечи, уткнулся в висок. — Прости. - сказал он почти беззвучно. — Я не хотел тебя ранить. Просто волнуюсь. Очень. — Я знаю. - еле слышно прошептала женщина. — Но ты не представляешь, как мне страшно. Как будто… я опять что-то не выдержу. — Ты выдержишь. - прошептал Кривицкий в ответ. — А я буду рядом. И если тебе страшно — это нормально. Страх не делает тебя слабой. Ирина чуть сжала его ладонь, всё ещё лежавшую у неё на животе. — Мне просто так важно, чтобы ты верил в меня. - сказала она, и голос дрогнул. — Чтобы не думал, что я сломалась. — Я верю в тебя всегда. - сказал он и поцеловал её в щеку. — Даже когда ты сама в себя не веришь. Особенно тогда. Они долго лежали в этой тишине, почти не двигаясь. Она не уснула. Он — тоже. Но это была уже не пустая бессонница, а ночь, где было место тихому теплу, где их страхи, усталость и боль дышали вместе — в унисон. Утро выдалось особенно тихим. Сквозь полуприкрытые шторы мягко просачивался солнечный свет, окрашивая кухню в нежный, медовый оттенок. В воздухе стоял аромат свежесваренного кофе и тёплого хлеба. Ирина стояла у плиты в легком халате, с собранными в пучок волосами, и ловко переворачивала яичницу на сковороде. Под глазами были легкие тени, но в её движениях сквозило что-то новое — собранность, почти решимость. Геннадий вошёл в кухню босиком, всё ещё сонный, с растрепанными волосами. Он остановился у дверного косяка, некоторое время просто смотрел на неё, будто пытаясь осознать происходящее. — Ты что… уже давно не спишь? - голос его был хриплым от сна и удивления. Женщина обернулась и на её лице мелькнула сдержанная улыбка. Немного усталая, но искренняя. — Захотелось приготовить тебе завтрак. - тихо сказала она, возвращаясь к плите. — И… подумать. Мужчина подошёл ближе, мягко обнял её за талию, прижавшись щекой к её плечу. — Ты же вчера почти не спала… - с беспокойством прошептал он. — Тебе нужно было отдохнуть. — Я знаю... - кивнула блондинка. — Но если честно… мне кажется, я бы всё равно не уснула. Слишком много думала. О тебе. О нас. О малыше. Она выложила завтрак на тарелки, поставила всё на стол и, наконец, села напротив него. Пару секунд молчала, опуская взгляд в чашку с чаем, прежде чем решиться заговорить. — Я пойду к психологу. - произнесла Ирина спокойно, но глаза её блестели, будто это стоило ей усилий. Кривицкий замер, не сразу веря, что услышал. Несколько секунд просто смотрел на неё — внимательно, серьёзно. Потом осторожно взял её руку в свою, крепко сжал. — Ты уверена? - спросил он мягко, почти шёпотом, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент. — Да. Я подумала… если я правда хочу сохранить себя, ребёнка, нашу с тобой любовь — мне нужно что-то менять. Я не хочу, чтобы страх управлял мной. Я не хочу снова пройти через то, что было десять лет назад. А ещё… я не хочу, чтобы ты страдал рядом со мной. Её голос дрогнул, но она удержалась. Мужчина придвинулся ближе, обнял её, прижал к себе. — Спасибо... - прошептал он. — Это так важно. И я горжусь тобой. Очень. Женщина уткнулась носом ему в грудь, и несколько секунд просто сидела так, чувствуя, как от его теплоты по телу разливается что-то похожее на покой. — Только, пожалуйста… - сказала она слабо. — Будь со мной. Не отпускай меня ни на секунду. — Я с тобой. Всегда....- сказал он, прижимая её крепче. — Мы пройдём через всё. Вместе. Кабинет психолога был уютным и тихим. Мягкое освещение, приглушённые оттенки бежевого, кресла с глубокими сиденьями, на подоконнике — горшок с лавандой, тонкий аромат которой слегка витал в воздухе. Внутри было так спокойно, что казалось — здесь время замедляется, позволяя человеку выдохнуть всё, что давит внутри. Ирина сидела напротив врача — женщины лет сорока, с умным, внимательным взглядом и голосом, в котором не было ни тени осуждения. Врач подождала, пока она устроится, и протянула ей стакан воды. — Всё, что вы здесь скажете, останется между нами. - мягко произнесла врач. — Я здесь не для того, чтобы судить, а чтобы помочь. Расскажите, что вас тревожит. Столько, сколько сможете. И с того места, с которого хочется начать. Ирина опустила глаза. Её пальцы дрожали. Она сжала подлокотники кресла, потом отпустила. Сделала вдох. Потом ещё. Слова словно застряли в горле. Наконец она заговорила — негромко, срывающимся голосом. — Десять лет назад… я потеряла ребёнка. Это было… на шестой неделе. Очень рано, да. Но я… я всё равно его уже любила. Я... очень ждала его. Врач не перебивала, лишь кивала, мягко поддерживая её взглядом. — А потом я жила с мужчиной. С Анатолием Алениковым. Чиновник, влиятельный. Сначала он был… заботливым. Очень харизматичным. Но потом начал меняться. Или, может, я просто не сразу это поняла. Он начал контролировать меня. А потом — бить. Блондинка сделала паузу, смахнула слезу. Руки её всё ещё дрожали. — Он толкнул меня. Я... я не пошла в больницу сразу. Я боялась. И стыдилась. Психолог передвинула коробку с салфетками ближе, но не сделала ни одного лишнего движения. — Он сказал, что это я убила его сына. Что я — убийца. Он говорил это каждый день. И бил. Я была заперта в этой жизни, как в клетке. И никто не знал. Я работала, улыбалась, а внутри… внутри я умирала. Ирина обхватила себя за плечи, словно защищаясь от воспоминаний. Она тяжело дышала, слёзы катились по щекам. Врач подошла и осторожно положила руку ей на плечо. — Вы больше не там, Ирина Алексеевна. - тихо произнесла она. — Вы уже выбрались. Это прошлое. Оно страшное, тяжёлое, но оно — не ваше настоящее. Сейчас вы в безопасности. Вы с мужчиной, который вас любит. У вас будет ребёнок. У вас есть шанс всё изменить. И вы уже сделали первый шаг. Вы здесь. Женщина кивнула, хотя слёзы всё ещё катились по её щекам. Но в этом кивке было что-то новое — не просто боль, но и начало освобождения. Впервые за долгое время она позволила себе произнести вслух то, что так долго прятала. И этим она немного отпустила прошлое. За дверью всё это время ждал Геннадий. Он сидел, склонившись вперёд, с тревогой сжимая в руках её платок, который она забыла утром. Он не слышал, что происходило за дверью, но чувствовал, как там — внутри — ломается и заново рождается её хрупкое, уставшее сердце. Ирина сидела напротив врача, всё ещё с покрасневшими от слёз глазами. В комнате повисла тяжёлая тишина, в которой слышно было, как стрелка настенных часов медленно отмеряет секунды. Она вытерла щёки, глубоко вздохнула и вдруг, после долгой паузы, словно вскрывая старую, зажившую, но до сих пор пульсирующую рану, тихо добавила: — А ещё… - её голос дрогнул. — Гена изначально сомневался… что это его ребёнок. Психолог чуть наклонилась вперёд, но не перебивала. В этом жесте — ни осуждения, ни удивления. Только внимание. Ирина посмотрела куда-то в пол, будто боялась встретиться даже с самой собой в отражении оконного стекла. — Я помню, как он тогда… когда я сказала ему… Он стал молчать. Просто ушёл в себя. Я видела это. Я знала, что он считает, что… что, может, это ребёнок Аленикова. Слёзы снова навернулись, но она уже не смахивала их. Сидела с прямой спиной, как будто пыталась сохранить достоинство в этой уязвимости. — Я не обвиняю его, правда… - голос стал глуше. — Я понимаю, почему он мог подумать так. После всего… после того, что было. Я же сама иногда не верила, что всё это вообще закончилось. Психолог мягко кивнула, давая ей пространство продолжить. — Но это ранит. Когда человек, которого ты любишь… даже он не до конца верит тебе. - блондинка сглотнула. — А отец Гены… он тоже сомневается. Я это чувствую. Он говорит с ним, как будто всё ещё пытается выяснить, от кого этот ребёнок. Как будто они с Геной ждут какого-то ДНК-теста, а не малыша. Она чуть усмехнулась сквозь слёзы, но в этой улыбке было горькое, пронзительное одиночество. — Я всё время стараюсь быть сильной. Держусь. Работа, пациенты, коллеги — всё на мне. А сейчас… когда мне больше всего хочется быть в покое, в защите… я чувствую, что снова одна. Что все — даже самые близкие — смотрят сквозь меня, как будто я подозреваемая. Как будто мне снова надо что-то доказывать. Хотя я просто хочу, чтобы ребёнок был жив. Чтобы он был здоров. И чтобы никто — никто! — не отнял у меня этого шанса снова быть матерью. Врач наклонилась чуть ближе, очень спокойно, очень мягко. — Вы не одна, Ирина Алексеевна. Вы сейчас говорите, и в этом уже есть сила. И я слышу не только вашу боль — я слышу, как вы держитесь за любовь, несмотря на сомнения, страхи и прошлое. Геннадий Ильич рядом с вами. И, может быть, ему тоже страшно. Может, он просто не знает, как справиться с этим правильно. Но вы оба — уже в этом вместе. А сомнения… это то, что лечится доверием. И временем. Ирина кивнула. Слёзы всё ещё текли, но она уже не пряталась от них. Впервые за долгое время ей казалось, что слова её не исчезают в пустоте. Что их кто-то слышит. И что в этой уязвимости можно, наконец, дышать. Когда дверь кабинета тихо открылась, женщина вышла в коридор — бледная, с влажными от слёз глазами, будто только что прошла сквозь что-то тяжелое, почти священное. Она стояла на пороге, будто не до конца верила, что может снова дышать. За это короткое время в комнате она успела достать из себя слишком много боли, и теперь мир казался ярче, но и чуть страшнее. Кривицкий вскочил со скамейки у стены, бросаясь к ней, встревоженный. — Ир… Что случилось? - голос у него был тихим, но напряжённым, будто он боялся её испугать. Он посмотрел на её покрасневшие глаза, на сжатые пальцы, на губы, которые дрожали, даже когда она старалась улыбнуться. Она покачала головой не глядя ему в глаза. — Всё хорошо. — Почему ты плачешь? - он мягко коснулся её плеча. — С тобой всё в порядке? Что она сказала? — Просто… - Ирина посмотрела куда-то в сторону, в окно. — Я хочу выйти. Подышать. Немного свежего воздуха… Пожалуйста. Мужчина хотел задать ещё сотню вопросов, но замолчал. Что-то в её голосе, в этой натянутой до предела хрупкости, удержало его. Он только кивнул. — Конечно. Пойдём. Они шли по коридору молча. Геннадий шёл рядом, чуть сбоку, словно готовый в любой момент подхватить, если она оступится — не ногами, а мыслями, чувствами. Он не держал её за руку, но держал взгляд на ней, весь как натянутая струна. Его волновало, что она снова закрывается. Что уходит в себя, как делала это, когда ей было хуже всего. Но он знал — сейчас не время настаивать. На улице было пасмурно, небо нависало тяжёлыми облаками, но воздух был влажным и живым. Ирина остановилась на краю ступеней, вдохнула глубоко, как будто пыталась впустить в себя что-то большее, чем просто кислород. Может, уверенность. Может, хоть каплю покоя. — Спасибо, что ждал... - наконец сказала женщина, не оборачиваясь. — Я всегда буду ждать. - ответил Кривицкий, так же тихо. — Сколько нужно. Она кивнула, и по щеке вновь скатилась слеза — уже не от боли, а, может быть, от того, что впервые она почувствовала: её слышат. И не торопят. И просто рядом.