Часть 18

В доме отца стояла та же знакомая, давно не менявшаяся тишина. Запах древесины, легкая горечь табака и старых книг — всё это обрушилось на Гену, как воспоминание детства, но без тепла. Только тяжесть. Только холод. Он открыл дверь в гостиную — и, конечно, всё было как всегда. Илья Андреевич сидел в своём коричневом кожаном кресле, спиной почти сливаясь с его высоким спинкой. Газета была развернута, очки сползли чуть ниже переносицы, а лицо было строгое, как будто каждый заголовок в газете — личное дело чести. Геннадий остановился на пороге. Несколько секунд он просто смотрел — на отца, на эту картину вечного, непоколебимого спокойствия, которая внутри него вызывала бурю. Наконец он сделал шаг вперёд. — Ты хоть понимаешь, что у тебя скоро внук или внучка появится? Ты вообще собираешься это осознать хоть когда-нибудь? Илья Андреевич даже не вздрогнул. Он медленно сложил газету, снял очки, как будто это был ритуал, и посмотрел на сына с холодной отстранённостью, в которой таилась сдержанная сила — как у человека, привыкшего всё держать под контролем. — Я рад за тебя, Гена. Но... - он слегка прищурился. — Мы оба знаем, что вполне возможно, что этот ребёнок не твой. Слова эти повисли в воздухе, как капля яда, готовая раствориться в крови. Геннадий побледнел, его челюсть напряглась, как будто сейчас он был готов ударить. Но он не двинулся. Он только подошёл ближе — шаг за шагом, медленно, как тигр к добыче, не веря, что слышит это от родного человека. — Не смей так говорить! - сдержанно, но глухо проронил он. — Не смей говорить так о женщине, которую я люблю. Которая носит моего ребёнка. — Ты уверен в этом? - не дрогнул голос Ильи Андреевича. — Женщины бывают разные. Ты её знал, когда она была с другим мужчиной, не забывай. — Я ЗНАЮ её! - рявкнул Геннадий, и в его голосе дрогнула боль. — Лучше, чем кто бы то ни было. И знаю, что она сделала. Всё. И всё равно люблю. А ты… ты даже не пытаешься понять. Ни её, ни меня. Старик посмотрел на сына с усталостью, которую трудно было заметить сразу — она пряталась за упрямством, за уверенностью, за старческой гордыней. Он опустил глаза на руки, сцепил пальцы, как будто в них хотел найти ответы. — Я просто не хочу, чтобы ты слепо шел туда, где тебя могут снова ранить. - тихо произнёс он. — Не хочу, чтобы ты страдал. Я уже видел, как это бывает. Геннадий замер. Его дыхание сбилось, руки сжались в кулаки. Он чувствовал, как внутри него всё клокочет, но в глазах уже была не злость, а разочарование и горечь. — Может, ты и не хочешь, чтобы я страдал... - глухо сказал он. — Но пока ты говоришь такие вещи, ты уже причиняешь боль. И мне. И ей. И, может быть, своему ещё нерождённому внуку. Подумай об этом. Мужчина развернулся и пошёл к выходу. Плечи его дрожали. Он не хлопнул дверью, как хотелось. Он просто закрыл её за собой — тихо. Почти нежно. Как человек, который в глубине души всё ещё надеется, что однажды будет услышан. Тишина за дверью длилась дольше обычного. Геннадий не успел сделать и двух шагов по ступеням. — Подожди, Гена… Пожалуйста. Он остановился. Сердце билось громко, в горле стоял ком. Он не обернулся сразу, лишь почувствовал, как внутри что-то дрогнуло — от этих двух простых слов, прозвучавших непривычно для отца. Когда он всё-таки вернулся в комнату, Кривицкий-старший стоял — впервые за долгое время он не прятался за креслом, газетой или осанкой. Он просто стоял, с поникшими плечами и глазами, в которых сквозила неуверенность. — Прости… - негромко сказал он. — Я не должен был так говорить. Ты прав. Это твоё дело, твоя жизнь. И если ты веришь ей, значит, мне стоит поверить в это тоже. Прости. Геннадий смотрел на него, не зная, что сказать. Эти слова звучали искренне, но давались отцу с трудом — почти физически. Он только кивнул и прошёл ближе. На лице его было не облегчение, а скорее тревога, которая теперь вырвалась наружу: — Она продолжает получать угрозы... - сказал он, тихо, словно боялся, что от этих слов снова разрушится всё, что только-только начал склеивать. — Последняя… была про меня. Илья Андреевич вздрогнул. Его взгляд стал внимательным, сосредоточенным. — Что за угрозы? — От Аленикова. Или от кого-то из его людей... - Геннадий прошёлся по комнате. — Мы ещё не знаем. Но они приходят ей. Он пишет, что всё знает, что отомстит, и что теперь — через неё — доберётся и до меня. Ира боится. Очень боится. И я боюсь тоже. Но не за себя — за неё. За малыша. Старик сел обратно, тяжело, с усилием. Его пальцы скользнули по подлокотнику, а лицо стало ещё мрачнее. — Полиция? — Бессильна... - глухо ответил мужчина. — Этот человек вцепился в прошлое, как волк в кость. И не отпустит. А ещё… Я хотел тебе рассказать про одну женщину. Старушку. Помог ей. Но дело не в этом. Когда я был рядом… я чувствовал странное… будто мы связаны. Какая-то тень из прошлого. — Женщина? - отец посмотрел на него внимательно. — Да. Она пришла в себя недавно, и я с ней говорил. Её зовут Мария Семёнова. В ту же секунду взгляд Ильи Андреевича потускнел. Он застыл. Ни моргания, ни движения — будто в один миг остановилось время внутри него. Словно тело услышало удар, которого разум не ждал. Он опустил глаза, но не произнёс ни слова. — Ты знаешь её? - настороженно спросил Геннадий. Молчание. Воздух в комнате стал вязким, тягучим. Старик смотрел в пол, а пальцы его невольно сжались в кулак. — Папа? Кривицкий-старший медленно поднял взгляд, в котором теперь читалось что-то совсем иное — глубокая, почти древняя боль, затерянная в складках прошлого. — Я… - начал он, но замолчал. — Нет. Ничего. Просто… Это имя я не слышал много лет. Геннадий хотел спросить больше, но что-то в голосе отца — или в этом застывшем лице — остановило его. Он почувствовал, что коснулся чего-то, чего тот не хотел касаться. По крайней мере — пока. А в голове эхом стучало: Мария Семёнова. Имя, которое разбудило бурю в человеке, чьё сердце казалось уже не способным чувствовать. В кабинете царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг, которые Ирина методично перекладывала с места на место, стараясь не смотреть в сторону двери. Но как только в проёме появился Геннадий, всё внутри неё вспыхнуло — тревога, злость, обида и глубокая усталость, будто она больше не могла держать всё в себе. — Ты опоздал! - резко сказала она, не поднимая глаз. — Ты же обещал, Гена. Сказал, что не задержишься! Голос её был натянутым, словно струна, готовая оборваться. Она даже не заметила, как рука сжалась в кулак. — Я просто… - начал он, но оборвался. Не стал оправдываться. Мужчина молча прошёл через комнату и сел на диван у стены. Он выглядел уставшим — не просто физически, а как человек, которого давит слишком многое, и он уже не знает, как с этим справиться. Он опустил голову, пальцы сцепились в замок, спина слегка сгорбилась. Ни упрёка, ни раздражения — только тихое молчание, пропитанное чем-то очень личным. Заведующая замерла. В её груди вспыхнуло беспокойство, почти паника. Всё, что она говорила, всё, на чём настаивала — вдруг показалось ей неважным, неуместным, глупым. Она встала, подошла и села рядом. Впервые за долгое время, она не прикрывалась холодом, не отворачивалась. — Прости… - прошептала она и дотронулась до его плеча. — Я просто… я не знаю, что с нами будет. Я боюсь. Постоянно. И когда ты не пришёл вовремя — я… подумала самое плохое. Кривицкий повернул к ней лицо. В глазах — не обида, а усталое, глубокое сочувствие. Он взял её за руку. — Я ездил к отцу... - тихо сказал он. — Мы говорили. Я рассказал ему про угрозы. Про то, что последняя — касается меня. И… про старушку. Про Марию Семёнову. Женщина внимательно смотрела на него, следила за каждым словом, будто впитывала воздух, которым он дышал. — Когда он услышал её имя… он побледнел. Я никогда не видел его таким. Он замер. Как будто… будто внутри что-то сломалось. Но он ничего не сказал. Просто замолчал. Я видел — он узнал её. Я уверен. Блондинка выдохнула. На какое-то мгновение внутри неё всё сжалось. — Значит, всё не случайно. Всё как-то связано. Мы, ты, она, Алеников… Всё переплетено. — Да, - кивнул Геннадий. — И я не знаю, как это разорвать. Но я точно знаю одно — ты и ребёнок для меня — главное. Я не дам никому вас тронуть. Ни Аленикову, ни прошлому, ни даже моему отцу. Ирина прижалась к нему, уткнувшись носом в его плечо. Слёзы, тихие, горячие, наконец начали течь, растворяя накопившийся за эти дни страх. — Просто будь рядом... - прошептала она. — Не опаздывай. Не исчезай. Не исчезай… пожалуйста... Он обнял её крепко, как будто хотел защитить от всего мира. И в этом объятии на миг стало тише — внутри них и вокруг. Словно на несколько секунд страхи отошли в сторону, давая место лишь одному чувству — любви, на фоне надвигающейся бури.

***

Квартира встретила их полутемнотой и тишиной. Улицы ещё не погрузились в ночь, но вечер уже накрыл город мягким серым покрывалом. Геннадий молча снял куртку и повесил её на крючок у входа, Ирина поставила сумку на пол и ненадолго задержалась в коридоре, наблюдая за ним. Его движения были медленными, чуть рассеянными — будто мысли всё ещё блуждали где-то далеко, в гостиной отцовского дома, между газетой, старым креслом и тяжёлым молчанием. Они прошли на кухню, но ни один из них не заговорил о еде. Усталость была не столько физической, сколько душевной — вязкой, словно густой сироп, разлитый по венам. В гостиной мужчина опустился на диван и сел, опираясь локтями на колени. Он смотрел в одну точку перед собой, будто пытался выловить из воздуха ответ на всё, что не давало ему покоя. Женщина молча подошла, села рядом и, не говоря ни слова, провела пальцами по его спине — лёгкое, заботливое прикосновение, в котором было больше утешения, чем в десятке слов. Кривицкий тяжело вздохнул, а потом, не глядя на неё, опустил голову ей на колени. Он прижался щекой к её бедру, как будто только там — в этом простом, тёплом касании — мог найти опору. Ирина положила руку ему на затылок, провела пальцами по волосам. Его дыхание стало ровнее. Он повернул голову и, не поднимаясь, поцеловал её в живот — осторожно, с затаённой нежностью. Живот был ещё почти незаметен, но в этом месте уже билось что-то их общее, хрупкое и бесконечно важное. — Я с тобой ..- тихо сказала блондинка, глядя куда-то в полумрак комнаты. — Всегда. Что бы ни случилось. Геннадий не ответил, только чуть крепче прижался к ней, как будто эти слова наконец дали ему то, чего не могла дать даже правда — чувство, что он не один. Он закрыл глаза, и Ирина продолжала гладить его по волосам — медленно, ритмично, как будто колыбельную, не произнесённую вслух, а спетую прикосновениями. В квартире становилось всё тише. Боль и тревога не исчезли, но растворились на мгновение в этой хрупкой, интимной тишине — где были только они двое и крошечная жизнь между ними, о которой он теперь думал каждый день...