Часть 19

Первые лучи солнца мягко пробивались сквозь занавески, окрашивая спальню в приглушённые золотистые тона. В комнате было по-утреннему тихо и тепло. Геннадий лежал с открытыми глазами, наблюдая, как свет крадётся по стене. Он повернул голову и посмотрел на Иру. Она спала, уткнувшись щекой в подушку, с растрёпанными волосами, одной рукой прижимая край одеяла к животу. Это зрелище каждый раз вызывало в нём невыразимую нежность. Он аккуратно поцеловал её в щёку, задержав губы на коже чуть дольше обычного, будто хотел оставить в этом поцелуе всё, что не успел сказать. Потом, почти бесшумно, встал с кровати, на цыпочках вышел из спальни и закрыл за собой дверь. В душе он быстро смыл с себя остатки сна и тревожных мыслей. Холодная вода немного отрезвила, вернув собранность. Его сердце колотилось от какого-то внутреннего напряжения — странного предчувствия, как будто день сулил что-то важное. На кухне мужчина двигался сосредоточенно и быстро — сварил кофе, поджарил хлеб, приготовил омлет. Всё было как-то автоматически, словно руки сами знали, что делать. Потом он сел за стол, на секунду задумался, взял ручку. "Любимая, я должен ещё раз поговорить с отцом. Что-то не даёт мне покоя. Завтрак на столе. Ты — моё утро. Вернусь скоро. — Г." Он оставил записку возле тарелки, провёл рукой по столу и, на мгновение замерев, посмотрел в сторону спальни. Затем взял ключи и тихо вышел, стараясь не хлопнуть дверью. Когда Ирина проснулась, в комнате было пусто. Она провела рукой по постели — подушка рядом уже остыла. Сердце сжалось. Она не знала почему, но ей стало тревожно. Осторожно встала, натянула халат и босиком прошла на кухню. Там стояла простая, уютная картина: завтрак, аккуратно накрытый салфеткой, и — записка. Она подошла, прочитала её — и сердце сжалось ещё сильнее. «Ты — моё утро.» Слёзы подкатили к глазам от этой простой фразы. Женщина прижала записку к груди, чувствуя, как внутри поднимается волна волнения и любви. Но вместе с этим — тень беспокойства. Что-то в этих утренних словах и поступках Гены звучало как прощание. Как будто он чувствовал, что встреча с отцом откроет больше, чем просто семейную тайну. Она стояла в тишине кухни, держа записку, и думала только об одном — чтобы с ним ничего не случилось. Чтобы он вернулся. Геннадий вошёл в родительский дом с тяжёлым сердцем. Дом был погружён в привычную утреннюю тишину — только лёгкий скрип половиц под ногами и еле слышный гул часов на стене напоминали, что здесь кто-то живёт. В гостиной, как и в прошлый раз, Илья Андреевич сидел в своём кресле, с газетой в руках и тем же строгим выражением лица. Он даже не поднял глаз, когда услышал шаги сына. — Доброе утро... - тихо сказал Геннадий, стоя у порога. — Ты снова пришёл? - спокойно ответил отец, не отрывая взгляда от газеты. — Значит, всё-таки не оставишь это в покое. Геннадий подошёл ближе и сел на край дивана, напротив него. В его взгляде не было злости — только беспокойство и решимость. — Я чувствую, что ты знаешь больше, чем говоришь. - начал он сдержанно. — Я не уйду, пока не узнаю правду. Про Марию Семёнову. Про то, почему ты так побледнел, услышав её имя. Илья Андреевич опустил газету на колени. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах промелькнула усталость. — Мы знакомы. - тихо сказал он. — Давно. Это всё, что тебе нужно знать. — Нет, это не всё! - голос Гены стал резче, но не злее. — Между нами есть связь. Я... я это чувствую. Ира тоже это чувствует. Ты знаешь, что она беременна, а ты всё ещё отстраняешься от нас, как будто боишься, как будто… стыдишься чего-то. Почему? — Прекрати! - почти выкрикнул Кривицкий-старший. — Это твоя жизнь, твои женщины, твои проблемы! Я не обязан отчитываться! Всё, что ты слышал, — совпадения! И если ты ищешь виноватого — посмотри сначала на себя. Геннадий встал, чувствуя, как сжимается челюсть. Но он не хотел ссориться. Он пришёл за ответами, не за обвинениями. — Я не уйду, пока ты не скажешь правду. Мне это нужно, понимаешь? Это не просто старушка. Это не просто совпадение. Я не могу дальше жить, не зная, почему у меня такое ощущение, будто часть моей жизни — фальшивая. — Уходи, Гена. Разберись сначала со своей Ирой, со своим ребёнком. А в прошлое не суйся, оно давно закрыто. Геннадий стоял в проходе, сжав кулаки. Он чувствовал, как в груди что-то ломается — обида, гнев, бессилие. Но и решимость становилась только крепче. Он знал: отец что-то скрывает. И он обязательно это узнает. Молча развернувшись, мужчина вышел из дома, не хлопнув дверью, но с таким шумом в душе, что звенело в ушах. Когда он вернулся, его сразу окутало тревожное молчание. Ни звука, ни запаха кофе, ни тихой музыки — только приглушённый свет из кухни и напряжение в воздухе, которое чувствовалось кожей. Он прошёл в кухню и увидел Иру. Она сидела за столом, в том же халате, в котором он оставил её утром. Перед ней стояла тарелка с омлетом, так и не тронутая. Рядом чашка с остывшим чаем. Она смотрела в одну точку, будто не видела ничего вокруг. — Почему ты не ешь? - спросил Кривицкий, стараясь говорить спокойно, но в голосе проскальзывало раздражение. — Я же приготовил, ты должна... — У меня нет аппетита! - тихо перебила она, не глядя на него. — Совсем. — У тебя нет аппетита?! - он подошёл ближе, уже не скрывая досады. — Да ты ешь за двоих, Егорова! За себя и за нашего ребёнка! Это не шутки! Женщина резко подняла на него глаза — в них было что-то острое, колкое, обидчивое. — А ты думаешь, я не знаю? Думаешь, я не помню об этом каждую секунду? - её голос дрожал, но был твёрдым. — Может, вместо лекций ты просто скажешь, как прошёл разговор с отцом? Геннадий выдохнул, провёл рукой по волосам и сел напротив. Его плечи были напряжены, как струны. — Он врёт... - глухо сказал он. — Он что-то скрывает, я это чувствую. Он сказал, что знает Марию Семёнову, но утверждает, что это ничего не значит. Когда я сказал её имя — он побледнел, Ира. Как будто увидел призрака. А потом просто выгнал меня. Сказал, чтобы я занимался своими проблемами и не лез в прошлое. Блондинка смотрела на него, сжав губы. Внутри неё снова поднялась тревога. Она хотела поддержать Гену, но внутри бушевала буря — и страх за него, и злость на отца, и бессилие. — Он боится чего-то... - сказала она. — Или кого-то. Но ты прав: это не просто так. Всё это… как паутина. Нас всех затянуло в чью-то старую, грязную тайну. Они замолчали. Между ними повисло напряжение — будто оба стояли на границе, за которой начиналась неизведанная, пугающая территория. Ирина долго смотрела в глаза Гене. В них плескалась тревога, усталость, но и решимость — та самая, которая в нём всегда жила, даже когда он сам её не чувствовал. Она знала — он не отступит. И знала, что это может быть опасно. Но скрывать больше было невозможно. — Ген… - тихо сказала она, с трудом подбирая слова. — Я думаю, тебе нужно поговорить с ней. С Марией Семёновой. Посмотри ей в глаза. Спроси… знает ли она твоего отца. Знает ли Илью Андреевича. Мужчина моргнул. Потом слегка приподнял брови. Женщина увидела, как в его глазах мелькнула вспышка — как будто мысль, что жила где-то глубоко под кожей, вдруг обрела форму. — Думаешь, она скажет правду? - спросил он, глядя на неё внимательно. — Не знаю… - она покачала головой. — Но мне кажется, что она не из тех, кто врёт. По крайней мере, не тем, кто спас ей жизнь. Если ты пойдёшь к ней, ты сможешь почувствовать — обманывает она или нет. Я в это верю. Просто... будь осторожен. Кривицкий кивнул, опустил взгляд и провёл рукой по щеке, словно прогоняя тяжесть. Он устал — видно было по тому, как он держится, как медленно моргает, как сгорбился немного на стуле. Но в этой усталости было что-то упрямое, твёрдое. Он не собирался сдаваться. — У нас ведь есть её адрес... - тихо сказал он, будто самому себе. — Я поеду к ней. Завтра. Или хоть сейчас, если не смогу уснуть. Я не могу просто сидеть и ждать, пока кто-то другой раскроет эту историю за нас. Если отец не скажет мне правду — она скажет. Или даст понять. Я это чувствую. Блондинка подошла ближе, обняла его сзади, положила подбородок ему на плечо. Он взял её руки и прижал к груди. — Мне страшно за тебя... - прошептала она. — Но я горжусь тобой. Геннадий посмотрел на Иру с такой нежностью, будто в этот момент в его мире существовала только она — с растрепанными волосами, чуть побледневшая от волнения, но невероятно красивая в своей уязвимости и силе. Он молча подошёл, обнял её и мягко, медленно поцеловал в губы. — Я клянусь тебе... - прошептал он, не отрываясь взглядом от её лица. — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы узнать правду. До конца. Ради тебя. Ради нас. Ради того, кто здесь. Мужчина опустил взгляд и нежно положил ладонь на её живот. Его прикосновение было тёплым и трепетным, словно он боялся спугнуть что-то хрупкое и прекрасное, зарождающееся под кожей. Женщина вдруг почувствовала, как щемит в груди. Слёзы подступили к глазам, но на этот раз — светлые. — Я просто... - она провела пальцами по его щеке. — Хочу снова видеть тебя улыбающимся. Не только вот так, на секунду, а по-настоящему. Твою настоящую улыбку, Гена. Я скучаю по ней. Она прижалась к нему и снова поцеловала. Их губы встретились мягко, нежно, словно склеивая всё то, что тревожило, ломало, било изнутри. На короткое мгновение они снова стали только двумя людьми, не запутанными в тайнах, страхах, угрозах. Только он и она. — Спасибо, что ты со мной... - прошептал он. — А ты не пытайся меня сбросить, - слабо улыбнулась она. Кривицкий усмехнулся, и на губах появилась та самая улыбка, ради которой она готова была бороться со всем миром. — Вот, уже лучше... - сказала Ирина, указывая на его лицо. После этого они сели за стол. Тосты уже остынули, чай стал тёплым, но им было всё равно. Они ели молча, но в этой тишине не было холода. Было спокойствие. Было ощущение, что, несмотря на всё, они снова рядом. И что, может быть, совсем скоро — правда, какой бы она ни была — наконец выйдет на свет.

***

Весь день Ирина не выходила из кабинета. Бумаги, отчёты, звонки – всё сливалось в одно серое, нервное марево, в котором она двигалась на автомате. Мысли постоянно ускользали, возвращаясь к Гене. Он сказал, что пойдёт к старушке, и с того момента в голове звучал только один вопрос: где он? Всё ли в порядке? Сквозь тусклый свет настольной лампы и слабый гул в ушах, она не сразу заметила, как зазвонил телефон. Сердце дрогнуло — ей отчаянно хотелось, чтобы на экране высветилось «Гена», и она могла услышать его голос, почувствовать хоть каплю уверенности. Но дисплей был пуст. Скрытый номер. Она нахмурилась, медленно поднесла трубку к уху. — Алло? Секунда тишины. Потом — хриплый, сдержанный голос, до ужаса знакомый. — Ты, кажется, слишком уверена, Ирина Алексеевна. Думаешь, сможешь спрятать его за своей спиной? Думаешь, я не достану? Её дыхание перехватило. Пальцы сжали трубку так сильно, что побелели костяшки. — Послушай... - прошептала блондинка, уже зная, что это бессмысленно. — Нет, ты послушай. Он мой. И если ты хочешь, чтобы ребёнок остался при тебе, тебе лучше отступить. Пока я позволяю. Связь оборвалась. Сухой щелчок в ухе. Заведующая осталась сидеть, как парализованная. Сначала было звенящее молчание, в котором она чувствовала, как дрожат руки, как подкатывает тошнота от страха. Потом всё прорвалось. Она сжала ладони на животе, будто защищая то, что было внутри. Горло сжалось от боли и ужаса. — Нет… - прошептала она. — Только не с ним… не с нами… Слёзы подступили к глазам, но она сдержалась. Плакать сейчас было роскошью. Она встала резко, едва не уронив стул, и выскочила в коридор, не зная, куда идти...