Часть 25

Илья Андреевич тяжело опёрся о спинку старого кресла в гостиной, словно в нём внезапно исчезли силы. Он долго молчал, и только секундная стрелка старых настенных часов отмеряла тишину сухими щелчками. Геннадий стоял напротив, не сводя с отца взгляда. — Хорошо… - наконец выдохнул Илья Андреевич, голос его звучал так, будто каждое слово давалось через боль. — Ты хочешь правды? Тогда слушай. Геннадий сел на край стула, будто боясь спугнуть этот хрупкий момент. Его ладони дрожали, дыхание сбивалось. — Женщина, которую ты видел… - Илья Андреевич на секунду замолчал, сжал пальцы так сильно, что суставы побелели. — Она не просто знакомая. Она твоя мать, Гена. Твоя настоящая мать. Эти слова повисли в воздухе, как удар грома среди ясного неба. Геннадий застыл, губы приоткрылись, но звук не сорвался. Сердце заколотилось так сильно, что казалось, весь дом слышит его стук. — Но… - только и смог выдавить он, глядя на отца расширенными глазами. Отец продолжил, и голос его был одновременно твёрдым и разбитым. — Она бросила нас, когда тебе был всего год. Ушла, оставив меня одного с младенцем на руках. Я воспитал тебя сам, а потом… потом была вторая жена, та, кого ты считал матерью. Она приняла тебя как родного, и я всю жизнь был благодарен ей за это. Геннадий резко поднялся, будто его ударили. Слова отца отозвались в нём гулом боли. Он прошёлся по комнате, не находя себе места, провёл ладонями по лицу. — Значит… всё это время? - его голос сорвался. — Всё это время я жил во лжи? А ты молчал? Ты смотрел мне в глаза, и молчал? В глазах Геннадия блеснули слёзы, он едва не сжал кулак, словно в нём кипела ярость, перемешанная с отчаянием. — Я молчал, потому что хотел уберечь тебя! '- резко сказал Кривицкий-старший, и в его голосе прорезался стальной надлом. — Хотел, чтобы ты помнил мать доброй, а не предательницей. Но судьба распорядилась иначе. — Уберечь?! - Геннадий рассмеялся горько, почти истерично. — Ты разрушил мне детство, ты лишил меня права знать правду! Он остановился, тяжело дыша, прижимая ладонь к груди, будто пытаясь удержать рвущийся наружу крик. — Господи… - прошептал он, опускаясь обратно на стул. — Я больше не знаю, кто я. Отец закрыл глаза, опустив голову. Его плечи дрожали, и в этом дрожании слышалась вся тяжесть лет, которые он прожил в молчании и обмане. Тишина снова вернулась в комнату, но теперь она была иной — не тяжёлой, а наполненной раскалённой болью, как раскалённый воздух перед грозой. Геннадий вышел из квартиры отца, словно оглушённый. Дверь за его спиной захлопнулась, и в подъезде разлилась гулкая тишина. Он спустился по лестнице медленно, как во сне, не чувствуя под собой ступенек. В груди всё горело и ломалось одновременно: боль, злость, обида, какая-то безысходность, от которой перехватывало дыхание. На улице уже темнело. Лампы фонарей отбрасывали на асфальт длинные тени, и эти тени будто отражали его собственное состояние — растянутые, искажённые, потерянные. Мужчина зашёл за угол дома, остановился, обхватил голову руками и тяжело прислонился к холодной стене. — Мать… моя мать… - прошептал он, сам себе не веря. Слово застряло в горле, как заноза. Внутри всё кричало: как он мог скрывать? Зачем лишил меня права знать? почему эта женщина молчала? Вопросы кружили в голове, будто острые ножи, не давая ни секунды покоя. Он пошёл по улице, не разбирая дороги. Прохожие оборачивались, но он их не видел. Глаза горели от слёз, но он упрямо вытирал лицо ладонью, будто боялся показать слабость. В какой-то момент остановился на мосту, вглядываясь в тёмную гладь реки. Отражение фонарей рябило, словно искажало реальность, и Геннадий чувствовал, что сам стал таким же — надломленным отражением того, кем считал себя всё это время. Минут через двадцать он поймал такси и молча назвал адрес. Всё внутри было выжжено, но мысль одна жгла сильнее других: Ира. Она единственная, кто может меня удержать. Она и ребёнок. Когда он открыл дверь квартиры, там было тихо. На кухне горел свет. Ирина сидела за столом, обнимая кружку с остывшим чаем, и тревожно вздрогнула, услышав, как он вошёл. — Гена… - её голос дрогнул. Она поднялась и подошла к нему. — Что случилось? Он посмотрел на неё так, будто искал в её глазах спасение. Женщина протянула к нему руки, и он прижал её к себе так крепко, что она почувствовала его дрожь. — Я… не могу... - прошептал он ей в волосы. — Всё рушится. Я не знаю, кто я. Мне сказали правду… ту, которой я не хотел слышать. Блондинка осторожно погладила его по спине, ощущая, как тяжело дышит его грудь, как горячо его сердце бьётся под ладонью. — Тише… - сказала она мягко. — Ты всё равно тот же. Ты мой, и наш ребёнок твой. Вот это — правда. Остальное… мы переживём. Кривицкий отстранился чуть-чуть, посмотрел на неё, и в его глазах было столько боли, что у неё защипало в горле. Он прижал ладонь к её животу и закрыл глаза. — Только вы держите меня на плаву. Только вы. Ночь опустилась на город тяжёлым покрывалом. Квартира тонула в полумраке, только слабый свет из окна ложился серебряным прямоугольником на кровать. Но для Гены тьма не приносила покоя. Он лежал на спине, глядя в потолок, но видел лишь размытые образы — лицо отца, глаза старушки, её слёзы… Всё перемешалось и не отпускало. В груди стоял такой ком, что казалось, он задохнётся. Он переворачивался с боку на бок, то сжимая кулаки, то пряча лицо в ладонях. — Гена… - шёпотом позвала Ира, едва коснувшись его плеча. — Ты снова не спишь? Он не ответил, только выдохнул резко, как будто вырвался изнутри крик. Она осторожно придвинулась ближе, прижалась к нему тёплой спиной, обняла его за талию. — Всё пройдёт... - её голос был мягким, почти колыбельным. — Я с тобой. Мы с тобой. Мужчина сжал её ладонь, но не отпустил ни единого слова. В его голове гремел хаос, а сердце билось так сильно, что, казалось, разбудит весь дом. Он поднялся, сел на край кровати, провёл руками по лицу. — Я не знаю, кто я теперь. Я чужой сам себе… Женщина встала на колени позади него, обняла за плечи и уткнулась носом в его шею. — Ты — отец нашего ребёнка. Ты — тот, кого я люблю. Это всё, что имеет значение. Всё остальное — только прошлое. Оно не имеет власти над нами. Геннадий наклонился вперёд, опустил голову ей на руки. Его дыхание было горячим и прерывистым, как у человека, который сдерживает рыдания. Ирина гладила его волосы, шептала самые простые слова. — Я рядом. Я верю в тебя. Ты сильный. Ты нужен мне. Ты нужен нашему малышу. И постепенно его плечи перестали дрожать. Он развернулся к ней, прижал к себе и положил ладонь на её живот. Тишина ночи наполнилась их дыханием, и только стук его сердца — гулкий, надрывный — говорил о том, какая буря бушует внутри. — Только не отпускай меня... - наконец прошептал мужчина, уткнувшись в её макушку. — Если ты отпустишь — я пропаду. Блондинка крепко-крепко обняла его и не разжимала рук, пока сон наконец не сморил его, тяжёлый, беспокойный, но хотя бы немного дарующий забвение. Утро вошло в квартиру медленно и осторожно — сначала тонкой золотой полоской света скользнуло по шторам, потом зазвучал далёкий шум улицы. Ирина открыла глаза и первое, что увидела — руку Гены, всё ещё крепко сжавшую её пальцы. Он спал неровно: лоб был влажным от ночных мучений, дыхание — прерывистым, будто и во сне его не отпускала тяжесть мыслей. На его лице застыло выражение усталой боли, словно он и в сновидениях продолжал бороться с правдой, которую так боялся услышать. Она осторожно коснулась его щеки, тёплой и чуть влажной. Внутри у неё всё сжалось от жалости и любви. Он казался в этот момент таким беззащитным, почти ребёнком, которому отчаянно нужен покой и уверенность. — Мой хороший… - шепнула женщина едва слышно, боясь разбудить. — Я не дам тебе пропасть. Её ладонь легла поверх его, той самой, что лежала на её животе. Она почувствовала, как внутри поднимается тихая волна — страх и нежность, тревога и сила, всё смешалось. Для неё теперь не было более важного — только он и ребёнок, их крошечный мир, который она обязана сохранить. Слёзы наполнили глаза, но Ирина не смахнула их — позволила им стекать тихо, беззвучно. Она знала: он проснётся — и снова будут вопросы, снова будет боль. Но пока он спит, она может быть его защитой. Геннадий чуть пошевелился, нахмурился во сне и крепче сжал её пальцы, как будто чувствовал — она рядом. Блондинка улыбнулась сквозь слёзы, прижалась губами к его руке и осталась так, не думая о времени, о работе, о мире за окном. Всё, что было важно в эту минуту, — это их двое, переплетённые пальцы и новый день, который начинался с надежды, хоть и с тяжёлым сердцем...