Часть 24

Геннадий стоял ещё пару секунд, словно ожидая, что она в последний момент сорвётся и всё расскажет. Но Ирина не шевелилась — только крепче прижимала руки к животу и смотрела в сторону. Его плечи медленно опустились. В глазах появилась та тяжёлая пустота, которую невозможно подделать. Он молча кивнул, но не как человек, который понял — а как тот, кто сдался. — Ладно… - сказал мужчина хрипло, и в этом слове слышался не холод, а усталость, почти физическая боль. — Я… пойду. Он повернулся, но перед тем, как открыть дверь, задержался, прижав ладонь к косяку, будто собирался что-то добавить. Потом резко передумал, толкнул дверь и вышел, оставив за собой тягучую, душную тишину. Заведующая так и осталась стоять у стола, чувствуя, как внутри всё сжимается от вины. Она слышала его шаги в коридоре — тяжёлые, медленные, будто каждый давался с усилием. Ей хотелось броситься за ним, схватить за руку и сказать правду, несмотря на обещание Илье Андреевичу… но что-то сильнее её удерживало на месте. Внутри бушевал настоящий шторм. Каждая секунда молчания казалась предательством. Каждая мысль о том, что он сейчас думает, резала сердце. Она сжала кулаки, почти до боли, и прошептала в пустоту: — Прости, Гена… Вечер уже стелил по городу мягкий, но тревожный полумрак, когда Ирина, сбросив с плеч белый халат, вышла из больницы. Она не стала идти домой — сердце глухо стучало, подталкивая её к решению, которое назревало весь день. Пальцы дрожали, когда она набирала адрес такси. В салоне машины было душно, или, может, это ей самой казалось — мысли и переживания сжигали изнутри. За окном мелькали огни, но она их почти не замечала. В голове раз за разом крутились слова, которые она собиралась сказать Илье Андреевичу, — и каждый раз они звучали по-разному: то мягко, то жёстко, то почти с отчаянием. Дверь открыл сам старик. Он, как и в прошлый раз, встретил её взглядом, в котором смешались усталость, недоверие и холодная настороженность. — Ты снова? - произнёс он тихо, но в голосе проскользнула сталь. Женщина сделала шаг внутрь, не дожидаясь приглашения. — Да. Я пришла… потому что так дальше нельзя... - голос её дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Вы должны поговорить с Геной. Вы должны сказать ему правду. Илья Андреевич прищурился, словно проверяя, хватит ли ей смелости закончить. — И зачем мне это делать? - спросил он сухо. — Потому что... - блондинка шагнула ближе. — Если вы продолжите молчать, наши отношения развалятся. Он… он возненавидит меня за то, что я что-то скрываю. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как в горле собирается ком. — Я не хочу, чтобы мой ребёнок родился в семье, где царит конфликт и недомолвки. Это… неправильно. На секунду старик отвёл взгляд. Казалось, он борется сам с собой — со старой обидой, с привычкой держать всё внутри, с собственным упрямством. Но в его глазах всё ещё теплилась та же холодная решимость, и Ирина поняла — уговорить его будет непросто. Кривицкий-старший долго молчал. Его фигура казалась неподвижной, как старый памятник, и лишь лёгкое подрагивание века выдавали, что внутри идёт борьба. — Ирина... - наконец произнёс он, медленно, почти с усталостью, но в голосе звенела твёрдость. — Я понимаю, чего ты хочешь. Но ты просишь меня о том, на что я не готов. — Вы не готовы… или просто боитесь? - она сделала шаг ближе, стараясь поймать его взгляд: Его глаза метнули в неё быстрый, острый, как лезвие, взгляд. — Это не твоя война. И не твоё право вмешиваться. - сказал он тихо, но так, что каждое слово будто ложилось камнем. — Гена — мой сын. Я сам решу, когда и что ему говорить. Ирина почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Она ожидала жёсткости, но не такой холодной отстранённости. — А если он узнает не от вас? - спросила она, и в голосе впервые прорезалась угроза. — Если узнает случайно, от кого-то другого? Что тогда? Илья Андреевич опустил глаза, будто взвешивая её слова, но через секунду снова посмотрел на неё, уже сурово: — Значит, узнает, как узнает. Но не от тебя. Эти слова ударили сильнее, чем она ожидала. Секунду женщина просто стояла, глядя на него, ощущая, как внутри поднимается отчаяние, смешанное с гневом. Она хотела закричать, что он разрушает всё, что они строили, но язык будто прилип к нёбу. Старик отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Спустя час Ирина закрыла за собой дверь, и едва успела снять пальто, как почувствовала аромат свежеприготовленного ужина. На столе горели свечи — простые, но придававшие кухне почти домашнюю, мягкую теплоту. Геннадий сидел за столом, опершись локтями, и смотрел на неё пристально, но молча. — Ты опоздала. - тихо сказал он, будто пробуя удержаться от вспышки. — Я ждал. Она только кивнула, не находя слов. Села напротив, но почти не смотрела ему в глаза. — Ир... - он сделал паузу, голос оставался ровным, но в нём слышалось напряжение. — Мы так больше не можем. Я чувствую, что ты что-то знаешь. Ты скрываешь от меня правду. — Гена, я… - она вздохнула, сжав руки на коленях. — Нет! - он перебил, теперь в голосе появились острые ноты. — Я устал от этих недомолвок! Ты думаешь, я не вижу, как ты избегаешь разговоров? Думаешь, я не замечаю? Её глаза наполнились влагой. Слова застревали в горле, но она наконец выдохнула: — Да, я знаю… кое-что. Но я дала обещание твоему отцу. Тишина в комнате стала почти звенящей. Мужчина медленно покачал головой, будто не веря услышанному. — Ты серьёзно? - в его голосе смешались обида и злость. — Если хочешь знать правду, иди к нему! - сказала женщина, и голос дрогнул, но в нём было твёрдое решение. — Оставь меня в покое, Кривицкий. Я не хочу, чтобы этот стресс разрушил меня… и навредил нашему ребёнку. Последние слова сорвались шёпотом, но отозвались эхом в его сердце. Кривицкий остался стоять, не в силах найти ответ, а она отвернулась, прижимая ладонь к животу, будто оберегая самое важное. Он долго сидел на краю кровати, вперив взгляд в одну точку, пока в голове всё перемешивалось: слова Иры, её дрожащий голос, её глаза, полные боли и усталости. Его пальцы нервно барабанили по колену, дыхание было неровным. В груди всё сжималось — злость, обида, тревога. Он чувствовал себя преданным, но не ею — преданным отцом, прошлым, этой гнетущей тайной, которая разрывала его жизнь на куски. В квартире стояла тишина, только тиканье часов на стене будто громким молотком ударяло по вискам. Ирина уже ушла в спальню, но он знал, что она не спит. Геннадий слышал её неровное дыхание сквозь приоткрытую дверь, и это ещё больше давило на него. В какой-то момент он резко встал, как будто решение созрело внезапно, но в то же время давно зрело внутри. Надел куртку, не закрыв до конца молнию, сунул ключи в карман и, не зажигая света, вышел из квартиры. Дверь тихо щёлкнула, и это было похоже на точку в его внутреннем споре: он знал, что больше ждать не может. Ночной воздух обдал его холодом, но это только отрезвило. Улица спала — редкие фонари бросали бледный свет на асфальт, вдалеке проезжала машина, и звук её мотора растворялся в темноте. Мужчина быстро шагал по пустым тротуарам, будто боялся остановиться и передумать. Сердце билось так, что казалось, его слышат все вокруг. Такси домчало его до дома отца быстрее, чем он ожидал. Когда машина отъехала, он остался стоять перед старым подъездом, вглядываясь в окна, где горел тёплый свет. Там, за этими стенами, — ответы. Там, возможно, всё, чего он так боялся услышать… и всё, что может разрушить его жизнь. Он глубоко вдохнул, медленно поднялся по ступеням и остановился перед дверью квартиры отца. Его рука дрожала, когда он тянулся к звонку. И в этот миг Геннадий понял: назад дороги больше нет. Дверь отворилась не сразу. Сначала за ней послышалось тяжёлое шарканье шагов, потом короткая пауза — будто хозяин квартиры колебался, стоит ли вообще открывать. И лишь спустя несколько секунд замок щёлкнул, дверь приоткрылась, и на пороге появился Илья Андреевич. Он был в домашнем халате, волосы чуть растрёпаны, лицо уставшее, морщины будто глубже врезались в кожу. Глаза сразу сузились, когда он увидел сына. В них промелькнуло удивление, затем раздражение и, наконец, настороженность. — Гена… — хрипло произнёс он, держась за дверную ручку. — Ты чего в такую пору? Но Геннадий не дал ему времени на оправдания. Он шагнул внутрь, почти толкнув дверь плечом, и голос его прозвучал резко, надломлено: — Я больше не могу, папа. Хватит! - он смотрел прямо в глаза отцу, дыхание было частым, будто он пробежал марафон. — Или ты рассказываешь мне всю правду, или я исчезну из твоей жизни. В прихожей повисла тишина, настолько плотная, что можно было услышать, как потрескивает старая лампочка под потолком. Илья Андреевич тяжело опустил взгляд в пол, его пальцы нервно сжались в кулак. — Гена… - он выдохнул, с усилием проглатывая слова. — Ты не понимаешь, что просишь. Эта правда… она тебя уничтожит. — Меня уничтожает то, что я живу во лжи! - перебил Геннадий, голос сорвался почти на крик. В глазах блеснули слёзы, он сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Ты даже не представляешь, что происходит со мной, с Ириной… с нашим будущим ребёнком! Кривицкий-старший вздрогнул при словах о внуке. Он поднял взгляд на сына — в нём мелькнула боль, такая сильная, что на миг стерлась вся его суровость. Но он снова отвернулся, будто боялся, что взгляд предаст его слабость. — Ты должен знать... - тихо сказал он наконец, его голос дрогнул. — Правда всегда дороже, чем мы готовы заплатить. Геннадий шагнул ближе, почти вплотную к отцу, и, дрожа от напряжения. — Заплачу чем угодно. Но только не ложью. Старик закрыл глаза, будто собираясь с силами, его губы задрожали. Он знал: в этот момент пути назад уже не будет...