...

Мать думала, что в стене завёлся сквозняк. По временам между перекладинами что-то перебиралось, шуршало, двигалось. Искало. Может быть, пряталось. Дециан не знал наверняка, но догадывался. Что-то живое. Что-то маленькое. Хрупкое. Мышь. Он нашёл её под старым чемоданом, когда искал что-то — кажется, книгу. Маленький, серый комок с дрожащими боками. Прерывистое дыхание. Судорожное. Уши полупрозрачные, розовые. Она дёрнулась, когда он наклонился ближе, но не убежала. Не смогла. Увесистые томики, повалившиеся с полки, лишили ее возможности двигаться. Лишили возможности сбежать. Он не желал ей зла. И не хотел, чтобы она мучилась. Она лежала боком, едва живая, придавленная краем тома — каким-то старым сборником с обложкой из зелёного сукна. Пыль липла к меху, сбивалась в комки. Он, как завороженный, наблюдал за тем, как вздрагивало крошечное тельце. Он не желал ей зла. Даже подумал, что мог бы оставить её: быть может, удастся спасти. Может, есть еще шанс. Но мышиные лапки больше не двигались. Парализованная болью мышь с ужасом смотрела ему в глаза. Он огляделся: пустая комната. Мать на кухне готовит из жалких остатков ужин. Дециан опустился на корточки, провёл пальцами по корешку книги. Паутина и пыль прилипли к коже. Он сжал увесистый том в ладони. Кажется, это был словарь. Одна из немногих книг, которые хранились в их бедном доме. Он выпрямился, поднял книгу на высоту грудной клетки. Выдохнул. Зажмурил глаза. И опустил. Хруст. Он поднял книгу не сразу. Просто сидел с опущенной головой и слушал. В комнате было тихо. Слишком. Звенящая тишина, от которой кружится голова. Ему было страшно взглянуть на нее: поднять книгу и увидеть результат собственного решения. Его последствия. У всякого действия они имелись. Собравшись с мыслями, он поднял книгу. Под книгой остался тёмный след, невыносимо багряный. Ализарин. Мех, когда-то блестящий и пушистый, был примят. Лапки вытянуты в сторону, неестественно прямые. Казалось, он смотрел на нее вечность. Затем он отложил книгу. Убрал подальше. Чтобы затем стереть об нее собственные пальцы в кровь, в попытке смыть следы преступления. Первое убийство. Он обтёр ладони о штаны. Никто не видел того, что он сделал. Но главное, он сам был свидетелем. Так легко оказалось отнять жизнь у другого. Так вот как это делается.

Он не помнил, как оказался у входной двери. Как спустился вниз, дёрнул за ручку и вышел. Без верхней одежды. Ноги сами несли к скользкому порогу. В лицо бил холод: вдыхать было больно. Но это даже радовало: душило мазохистское желание замерзнуть насмерть. Сильванские морозы могли изрядно подкосить даже закаленного. Он сел на бетонный поребрик: провёл пальцами по вискам. Стук отдавался в затылке. Лёд жёг под ногтями. Где-то в глубине черепа что-то продолжало стучать, пыталось вырваться наружу: паника, вина, злость — всё разом. Отвратительное чувство. Он наклонился вперёд, уткнувшись локтями в колени. Плечи подрагивали. Он не мог ни вернуться в дом, ни остаться здесь. Воздух обжигал лёгкие, но и тёплый дом казался невыносимым. Там было слишком тесно, ведь там была она. Ветер продолжал шевелить ветви деревьев. Напевать что-то жуткое. В детстве он пугался этих песен, забирался с головой под одеяло. Дециан никогда не отличался смелостью. Тени, блуждающие сумерками по дому, пугали его. Но больше он не боялся чудовищ. Ведь сам стал одним из них.

***

Чувство к ней не имело названия. Я люблю вас. В этом было слишком мало правды. Нужное сидело где-то под грудиной, саднило, как вросший осколок, который уже не достать. И рана, нанесенная им, была глубока: она гноилась. Интоксикация, порождённая ею, отравляла мозг. А потому он не мог перестать думать о ней. Он хотел знать, чем она дышит, что гложет её по ночам, какие песни ей пели перед сном, о чем болит ее сердце. Что тревожит, что пугает, что заставляет страдать. Хотел разложить её душу, как часы — на винтики и мелкие пружинки. Когда всё случилось, он не нашел слов, чтобы объясниться. Она тоже молчала. Ему до странности захотелось обнять её. Чтобы доказать себе и ей, что все было правильно. Случившееся не было ошибкой. Мерцелла удалилась в комнату, оставив его наедине с собственными мыслями. Спустя четверть часа вернулся Лайс: труп дикого зверя покоился на его плечах. Он свалил его у порога, по привычке смерив Дециана колючим взглядом. И замер на полушаге. Вросший осколок... Гниющая рана... Случившееся... Тысяча и одна мысль наводнила комнату. Пространство звенело. Мысли были живыми. Мерцали. Текли. Путались в петли, связанные из боли, одержимости и вины. Лайс сжал зубы: - Ах ты ублюдок, - его глаза потемнели. Он стоял, как вкопанный, и что-то в нём менялось на глазах. Не гнев — презрение. Чистое, как стекло. Холодное, как сталь. Наконец-то всё встало на свои места. Всё, о чём раньше он лишь догадывался, ощущал между строк, — всплыло на поверхность. - Так вот что ты за тварь, — выдохнул он. — Всё это время подбирался к ней. Дециан молчал. Его лицо было пустым, как поле после выстрела. - Теперь я тебя вижу. Снаружи ты ровный, спокойный, а внутри..., - шаг за шагом он подходил все ближе и ближе. - Одна гниль. Соррет, ты об этом пожалеешь, - Лайс нервно покачал головой, костяшки на пальцах, с силой сжатые в кулаки, побелели. Его лицо исказила зловещая судорога: безумие черной рекой плескалось в глазах. Лайс рванул вперёд, замахиваясь. Но Дециан ждал. Одно мгновение — и он шагнул вбок, тело выгнулось под прямым углом, как будто его кто-то выдернул из траектории. Кулак просвистел перед его носом. Тотчас правая рука метнулась к столу. Тарелка — увесистая, с перебитым краем, — описала дугу в воздухе и с глухим звуком встретилась с головой Лайса. Затем — еще одна. Посуда треснула пополам и осколками осыпалась на пол. Взгляд Лайса помутился, он вздрогнул и отшатнулся назад. Качнулся едва-едва. Глаза его заскользили по комнате. Он повалился под ноги Дециану с оглушительным грохотом. Из комнаты выбежала Мерцелла. Дециан остался стоять. Его лицо оставалось всё таким же — пустым, холодным, отстраненным. Взгляд упал на собственную руку, всё ещё сжимающую кусок разбитой тарелки. Костяшки вспухли от напряжения. Мерцелла подавила крик, сжав дрожащей рукой рот. И встретилась с ним глазами. В них плескался темный янтарь. Языки пламени, багровеющее зарево. Что-то жуткое, даже потустороннее. Лайс без сознания лежал на полу с рассеченной головой.