...

С первыми лучами солнца Лайс отправился на охоту: отговаривать его не имело смысла. Ему хотелось быть полезным. А ещё - побыть в тишине. Подальше от чужих мыслей, что роились, как мухи. Мрачные сильванские леса звенели тишиной. Полыхали белизной. Лёд застывал на ресницах. Прежде он никогда не видел ничего подобного: этот мир казался ему столь чуждым и столь же, в какой-то мере, чарующим. Но признаться себе он в этом не мог. Мерцелла наблюдала сквозь, покрытые инеем, окна, как высокая фигура Атрау направляется в сторону леса. Отдаляется от нее. В кружке стыл горячий чай, заваренный из каких-то местных сухоцветов. По вкусу это было ни на что не похоже. Нечто терпкое, горьковатое, возможно, слегка сладковатое, но, в целом, слишком пряное и непривычное. Как все здесь. Завернувшись в стеганный плед, она, подобрав ноги, сидела на деревянном стуле. Если бы ее увидела Селестина, то непременно отметила бы неподобающую положению осанку и отсутствие манер. Но здесь, среди диких лесов и шаманов, среди поражающих воображение мутантов, обитающих под землей, все это казалось таким несущественным. Дециан сидел неподалеку, расстелив на полу рукописные карты. Кажется, никто на Гексосе не пользовался ничем подобным. Артефакт далекого прошлого. Она то и дело бросала на него взгляды, в тайне надеясь, что он этого не замечает. Гордость была задета, хотелось провалиться сквозь землю. Внутри зрело нечто странное: смесь стыда, обиды и чего-то едкого, пронизывающего насквозь, пробирающего до костей. - Когда Лайс-шаар вернется с охоты, - он откашлялся. - Нужно будет обсудить наши дальнейшие планы. Дом - временное пристанище, необходимо понять, как действовать дальше. - План дальнейших действий, как я полагаю, вы уже придумали? - В той или иной мере, - он не смотрел ей в глаза. - У вас есть какие-то предложения? Если так, предлагаю их озвучить, когда вернется Лайс-шаар. - Я слышу в вашем голосе некоторое..., - она отставила в сторону чашку. - Предубеждение. Или, быть может, мне кажется? - Вы принимаете желаемое за действительное, - он ухмыльнулся. - Предлагаю отложить наши... кхм... разбирательства до лучших времен, леди Мерцелла, - он медленно приблизился к ней, скручивая карты в металлический тубус. - Нужно сосредоточиться на важном. - Случившееся вы важным не считаете?, - приподнятая бровь, стиснутые губы и ладони, сжатые в кулаки. Напряжение читалось в голове. - Вы смещаете акцент, - он покачал головой. - Мыслите шире: мы в больших неприятностях. И последнее, что вас должно беспокоить, леди Мерцелла, это случившееся ночью. Желаю вам сохранять благоразумие, - он вздохнул. - И холодный рассудок. Смерть - отнюдь не самое худшее, что может нас ожидать... - Вам совсем плевать, все верно?, - ее голос стал тише: горло сдавило от переполняемых ее эмоций. - Леди Мерцелла..., - кажется, его терпению приходил конец: это едва читалось за непроницаемой маской. Но в глазах сквозил холод, - Простите за неуместное замечание, но вы ведете себя, как... - Как избалованная аристократка? Как оранжерейная роза?, - она и сама не заметила, как занесла руку. И снова этот взгляд: непроницаемый. - Да. Она влепила ему пощечину. Наотмашь. Изнеженные руки не смогли бы нанести ему значительных увечий. Кажется, его это только позабавило. Он странно ухмыльнулся. Он поймал её запястье — быстро, почти машинально. Она не успела опустить руку, которой нанесла удар. Его пальцы сжались крепко вокруг тонкого запястья. Но без усилий. Он приблизился. Настолько, что она почувствовала, как поднимается и опадает его грудь: - Надеюсь, это помогло справиться с эмоциями, - теперь он смотрел на нее, не отрываясь. Что-то хищное промелькнуло в его глазах: медь сверкнула. Жуткий огонек. Он продолжал сжимать ее запястье, когда продолжил. Холодно, без лишних эмоций: - Но мне бы хотелось дать вам пару рекомендаций. На будущее, - он поднял её запястье выше, развернул ладонью наружу, чуть наклонил голову: - Видите? — его голос стал ниже. - Кисть должна быть расслаблена, но пальцы — напряжены. Вы наносите удар шлепком, одними пальцами, лучше - тыльной стороной или всей ладонью. И главное - наотмашь... Движение идет от плеча, - повисла пауза. Несколько долгих, выматывающих секунд. Он смотрел на неё так, будто пытался пронзить взглядом до самых костей. - Отпустите меня, - ее голос прозвучал неуверенно. На выдохе. Она дернулась в попытке вырвать запястье из его цепких лап. - Конечно, - опомнившись, он отпустил ее. На лице мелькнуло сожаление. Искреннее ли? Кровь медленно вернулась в пальцы. Она отвела руку, пряча дрожь в складках пледа, словно в коконе. Но слишком поздно: он всё заметил. - Я ненавижу вас, Соррет-консье. Ложь. - Это к лучшему. Она встала. Плед соскользнул с плеч. - Желаете еще раз меня ударить?, - голос его не дрогнул, только в глазах на миг мелькнула искра — не насмешки, не злорадства — вызова. Ударь меня. Убей меня. Размажь меня. Уничтожь. Застрели. Разорви на куски. Она сделала несколько шагов, прежде чем почувствовала, как сердце болезненно дернулось. Плевать. Плевать, плевать, плевать. А ведь, казалось, этой ночью что-то могло измениться. Она снова приблизилась к нему: её трясло. Дрожащие пальцы. Шаги — неуверенные, как по хрупкому льду. Он стоял, глядя на неё, как хищник. Он ощущал её приближение, как ожоги на теле. Кожу буквально начинало щипать, пульс учащался, как у зверя перед прыжком. То, как на ней лежал свет — рваный, синий, утренний — раздражало. Слишком красиво. Она дрожала. И это сбивало его дыхание. Главное, чтобы она не заметила. - Я уже ничего не желаю, - она сдалась. Почему-то именно это тронуло сильнее всего. Не обида. Не упрёки. Даже не пощёчина. У него пересохло в горле. Он ощущал её, как ощущают грозу до первого раската: где-то в груди щёлкало, ломило, сводило виски. Её запах, её взгляд, её слова - всё это впивалось под кожу. А её злость… чёрт, как же она была прекрасна в своей злости. Эта уязвимая, нелепая попытка сохранить лицо перед тем, кто давно видел, что под этой маской. По ее щеке скатилась слеза. И всё рухнуло. - Не нужно, умоляю. Я не достоин ваших слёз, - голос Дециана дрогнул. Он распадался на куски. Маска сыпалась на осколки. Перед ней во мгновение ока предстал разбитый, раздавленный человек, уязвимый в своей сути: он прижал ее к себе. Одним резким движением, в котором, до странности, не было грубости. Она желала вырваться, но вместо этого прижалась к нему еще сильнее. - Вы правы, - они вновь встретились взглядами. - Не достойны. Вся их ненависть, вся боль, все недосказанное — вспыхнули в одно мгновение, как короткое замыкание. Внутри что-то щёлкнуло, рвануло, поползло трещинами. Он стиснул челюсть, как будто пытался удержать себя в узде. Но было поздно. В следующее мгновение он схватил её за талию, поднял — почти швырнул — и с силой усадил на стол, который жалобно скрипнул под внезапной тяжестью тела. Холод дерева просочился сквозь тонкую ткань. И прежде чем она успела выдохнуть, он накрыл её рот поцелуем — резким, жадным, слишком сильным, чтобы быть нежным, слишком отчаянным, чтобы быть осторожным. Его язык проник внутрь ее рта. Подавив стон, она с силой прикусила его нижнюю губу. До крови. Пальцы впились в её бедра. Это был крах всего. Он отстранился на секунду. Дыхание — рваное, синхронное. В висках пульсировала кровь. Пальцы прошлись по её шее, зарылись в волосы. Он снова поцеловал её — глубже, яростнее. Как целовал прежде каждый раз, когда терял контроль. Непростительная дерзость. Словами они уже не могли сказать друг другу ничего. Ложь сорняками расползалась между ними. И сколько ее еще будет? Он чувствовал, как под его ладонями пульсирует кожа, как каждый её вдох отзывается судорогой. Он поднял подол её платья. Медленно. Ткань прошуршала, обнажая нежные бедра. Он провел ладонями по их внутренней стороне. По привычке — аккуратно, будто боялся оставить след на ее бархатной коже. Пронзительно белой, чистой, незапятнанной. Но пальцы цеплялись за ткань: в этом было что-то жалкое, что-то вымученное. Платье собралось в ладонях. Он смотрел, как обнажается её кожа. Белье упало на пол. Когда его пальцы коснулись ее лобка, она вздрогнула и выгнулась, вцепившись ногтями в край стола. Зубы коснулись её шеи, язык ласкал пульсирующую жилку под ухом. Она обхватила его ладонями, выдохнула в голос, сжав с силой его медные волосы. Оттянув как можно больнее. Чтобы он почувствовал. Он вздрогнул: - Взгляните на меня, — хрипло произнес Дециан, приподнимая её подбородок, так что расплавленный янтарь встретился с ледяным холодом ее глаз. Он смотрел на неё сквозь густые ресницы: во взгляде читалось желание и отчаяние. - Это безумие, - его ладонь продолжала поглаживать внутреннюю сторону ее бедра, - Я не в праве... Я не... Я люблю вас, - он замотал головой. Правда вырвалась наружу, прежде чем он успел её остановить: неприкрытая. Уродливая. Жалкая. - То есть..., - он застыл, сердце бешено колотилось. Мерцелла смотрела на него, не моргая, боясь поверить услышанному. - Всевышний, помоги мне, - он коснулся ее губ, с нежностью, бормоча несвязно, говоря, будто с с самим собой. - Я тону в вас. Ваш смех, ваш гнев, то, как вы бросаете мне вызов, — от этого у меня кровь закипает. Я так старался возненавидеть вас. Я должен был. Я был обязан... Но не смог, - он уткнулся в ее шею, вдыхая ее запах. - Простите меня, - сбивчиво прошептал он, касаясь ее разгоряченной кожи. Медленно, благоговейно он покрывал горячими поцелуями изящную линию её шеи. - Я вам не верю, - произнесла она едва слышно, одними губами. Едва-едва. На границе звука. - Я вам докажу, - он осторожно сжал в ладонях ее лицо, вновь заглянув в синеву глаз. - Скажите мне, чего вы хотите. Выдерживая паузу, она медленно произнесла, будто творила заклинание: - Я хочу тебя. Все мысли улетучились. Плавным движением он погрузил в неё два пальца по самые костяшки. С губ Мерцеллы сорвался сдавленный стон: его большой палец нашёл её клитор и начал тереть его уверенными круговыми движениями. Пальцы двигались все быстрее. Все глубже. С судорогой Мерцелла обхватила его шею, прикусила мочку уха. Заглушая ее стоны, он поцеловал ее и с большей силой надавил на клитор пальцем, заставляя ее сильнее выгнуться навстречу его прикосновениям. Молния на брюках щёлкнула: болезненная эрекция сводила с ума. Кончик члена пульсировал. Он шумно выдохнул в ее раскрытые губы. Она погрузила язык ему в рот, с нажимом проведя кончиком по нёбу, всё ещё ощущая привкус железа. Плоть и кровь. Греховное причастие. Сжав её бёдра, он притянул её ближе и медленно вошёл в неё. Мерцелла впилась ногтями в его шею и снова прикусила распухшие губы. Лишь на мгновение они замерли, снова взглянув в глаза друг другу. Вновь проступила болезненная уязвимость, готовая поглотить обоих. Прежде чем он с силой и странным, вымученным отчаянием толкнулся в нее. Он начал двигаться. Без пауз. Каждый толчок был прямой, резкий, выверенный. Бёдра стучались о край стола. Она сжалась, но не отстранилась — подалась навстречу, зажала его ногами, туго обхватив коленями. Он прижимал её бёдра к себе, не отпуская. Пальцы оставляли вмятины на коже. Снова и снова он задавал жёсткий ритм, шлепки эхом отражались от сводчатых потолков. Одышка, прерывистое дыхание заглушало стоны. Они тонули и гасли в глотке. Он снова наклонился ближе и прикусил ключицу — сильно, но не до крови. Движения стали ещё резче. Глухие удары. Сильнее, сильнее. Она дрожала. Стол скрипел. Воздух стал горячим и тяжёлым. Выходя почти полностью, он грубо входил обратно, проникая так глубоко, что у нее перед глазами плясали искры. С каждым толчком напряжение усиливалось. Дрожа, он покрывал ее шею поцелуями, лаская языком пульсирующую точку под челюстью. Низко застонав, он прижал ее тонкие запястья к столу. Казалось, каждым фрагментом себя, каждой клеточкой она ощущала его. Мир сузился до прикосновений. До него. По сверхчувствительным нервам пробежали токи. Вспышка. Оргазм разлился волной по телу, сведя судорогой ее ноги. Болезненно и остро. Откинувшись назад, Мерцелла с тихим криком разбилась вдребезги.