Часть 15

Служанки молча, не глядя в глаза царственным особам, торопливо убирали окровавленные простыни и тряпицы, что были подложены под Царицу. Комната ещё хранила запах боли и горячей крови. Лекари отдали последние указания — травяной отвар для Услады, чистые пелёнки для младенца — и, поклонившись, вышли, оставив позади себя тишину и жар свечей. Анна и Анастасия стояли в изголовье, всё ещё поражённые случившимся. Но Царь Димитрий, сдерживая чувства, повернулся к ним и мягко, но властно сказал: — Сёстры… оставьте нас. Я должен побыть с нею наедине. Они кивнули, не споря, и бесшумно удалились, прикрыв за собой тяжёлую дверь. В палате остались лишь трое — Государь, Царица и их новорождённый сын. Услада лежала измождённая, слипшиеся волосы прилипли к лбу, сорочка была влажной, грудь едва приподнималась от дыхания. Младенец, плотно прижатый к её груди, посапывал, будто ничего не знал о том, в какой мир явился. Димитрий сел рядом. Он не обращал внимания на кровь, на пот, на беспорядок. Он видел перед собой главное — свою жену и сына. — Ты держалась, Услада… — тихо сказал он. — Я думал, потеряю тебя. Царица слабо улыбнулась, не открывая глаз. — Я… тоже думала. Были мгновения… когда я уже прощалась. Но он толкался. Он хотел жить. Это он… вытолкал меня обратно к свету. Димитрий склонился к ней и осторожно коснулся губами её мокрого лба. — Сын наш… — прошептал он. — Благословенный. Пусть имя его будет крепким, как земля русская. Услада прошептала: — Ты уже выбрал имя? — Думаю… Фёдор. В честь святого, покровителя воинов и царей. Пусть будет мужественным. И праведным. Малыш в этот миг зашевелился, словно услышав своё будущее имя. — Фёдор… — повторила Услада слабо. — Хорошо. Пусть будет так… Царь взял младенца на руки. Он был крошечным, слабо сжатые кулачки дрожали, личико красное, но живое. Димитрий впервые за долгое время ощутил, как внутри него что-то ломается — холод, страх, тревоги. Осталась только благодарность. — Господи, благодарю Тебя… — прошептал он. — За сына. И за то, что не отнял её. Он снова опустился рядом с Усладой. — Ты устала. Я останусь с тобой. Сегодня — никто не войдёт сюда, кроме нас троих. Она кивнула едва заметно и, впервые за весь день, уснула. А Димитрий сидел рядом, держа на руках сына, охраняя покой своей супруги, как рыцарь в ночной тишине. Снаружи светало. Над Москвой вставал рассвет нового дня — и новой династии. Тяжёлый полдень висел над Кремлём. Каменные стены хранили прохладу, но даже она не спасала от томительного жара — с улицы доносились гулкие крики, звуки копыт и пение псалмопевцев. Однако в покоях царицы было тихо, как в утренней церкви. Услада сидела на широкой кровати, опираясь спиной о бархатные подушки. Её лицо было бледным, волосы прилипли ко лбу, платье влажное от пота. В руках она держала свёрток — новорождённого сына, Фёдора. Он только что появился на свет, но уже казался крепким, дышал прерывисто, по-младенчески, с тонким посапыванием. Рядом, в тени резного окна, сидел сам царь Димитрий. Его взор был устремлён на жену и ребёнка — сдержанная, но ясная улыбка лежала на устах. Глаза его блестели — не как у правителя, а как у отца. — Он похож на тебя, — шептала Услада, уставленно, но с теплом. — Такие же брови… только взгляд спокойнее. — Будем надеяться, что характер унаследует твой, — отозвался Димитрий, наклоняясь ближе. — А не вспыльчивый нрав отца. Она бросила на него взгляд — в нём было всё: усталость, ирония, любовь. — О, государь, — усмехнулась она, — если б ты знал, как мне надоели твои страсти… То поход, то пир, то ласки твои… Вот и результат — второй сын, едва я успела очнуться от первых родов. Он чуть нахмурился, но не сердито. — Прости. Но ведь ты сама — огонь. Как мне было удержаться? Услада тихо рассмеялась. Смех её был слаб, но искренен. Младенец вздрогнул во сне. — Надеюсь, Федор вырастет не воина, а мудреца, — прошептала она. — Мне хочется для него тишины… молитв и книг, а не мечей. — Ты думаешь, я хотел бы иного? — спросил царь мягко. — Пусть будет не как мы. На мгновение между ними воцарилась тишина. Лишь где-то за дверью поскрипывали доски, и слышно было дыхание сына. Прошло два дня. Московский Кремль постепенно возвращался к привычному течению — служки вновь начищали иконы в Златоверхой, бояре хлопотали у казны, а дворяне собирались на утренние доклады. Но в царских покоях всё ещё витал аромат трав и пара — повитуха, Марфа Петровна, каждый час приносила целебные настои и мыла тело царицы прохладной водой. Услада оставалась в постели, слабая, но внимательная, следившая за младенцем почти не моргая. Она отказывалась от пышных блюд, предпочитая тёплый отвар овса и ягоды. Шепталась с кормилицей, сама выбирала, кого из приближённых подпускать в покои. Даже родные сёстры царя допускались не всегда — так сильно она нуждалась в тишине. Димитрий же, вопреки ожиданиям двора, почти не покидал покоев жены. Его любимая охота откладывалась, посольские встречи переносились, и даже литовские гонцы, прибывшие с важными вестями, ждали во внешней палате. Он приходил рано, садился у изголовья, читал ей псалмы или просто молчал, держа руку на её руке. — Ты меня пугаешь, — как-то сказала она ему слабо. — Сидишь, как монах. Где твой меч, где твоя ярость? Он улыбнулся, но сдержанно. — Там, где должен быть настоящий царь, Услада. У трона своей семьи. --- Во дворце тем временем… Боярин Михаил Салтыков уже третий день настаивал на том, чтобы собрать совет — якобы от южных границ дошли вести о казацком бунте. Но вся власть в эти дни словно растворилась в покоях царицы. Даже дьяки, знавшие, как угодить, старались шептать свои просьбы Димитрию на ходу, когда он шёл из опочивальни. Сёстры царя, Анна и Анастасия, ворчали за столом — мол, царица держит брата как кота на коленях, будто у него и нет дел. Но никто не решался говорить вслух. Услада, хоть и молода, обладала редким умением — говорить тихо, а влиять сильно. На четвёртый день… Царица Услада впервые поднялась с ложа. На ней был лёгкий сорочечный наряд, волосы уложены, взгляд — ясный. Она вышла в сад за теремом, босиком, ступая по тёплым доскам. Младенца несли следом, в колыбели, украшенной золотой вышивкой. К ней подошёл Димитрий. — Хочешь править со мной? — спросил он, держа её за плечо. — Нет Димитрий ответила она спокойно. — Просто на этот раз — из тишины. —Не бабье ли это дело.... Ты же так говорил? Посмотрела она на него спокойно —И я не хочу,не смею мужу советовать.... Димитрий смотря на неё только слегка вздохнул. Дворец утопал в тишине. За высокими стенами царской опочивальни всё было погружено в сон. Лишь в покоях царя ещё горели последние огоньки свечей. Царь Димитрий снял с себя кафтан, сбросил тяжёлый крест, снял кольца с пальцев, положил в сторону шапку. Остался в одной белой сорочке, тонкой и мягкой, как ночной туман. Расстегнув горловину, он опустился на ложе, откинув голову на подушку, повернувшись в сторону двери. Царица Услада гасила свечи на окне, одна за другой. Пламя колебалось и исчезало, оставляя лишь тонкий след дыма. Она прикрыла раму, чтобы не тянуло сквозняком, и тихо подошла к колыбели. Внутри мирно спал малый Фёдор. Царица склонилась, поцеловала сына в лоб — тёплый, сонный, безмятежный. Потом она обернулась к кровати, где её ждал муж. Он не спал. — Всё уснуло, — сказала она вполголоса, подходя ближе. — Всё, кроме сердца моего, — ответил Димитрий, не двигаясь. Только глаза, усталые, но живые, скользнули по ней. — Сердце царя не знает покоя? — Знает… — Он замолчал на миг. — Только рядом с тобой. Она усмехнулась, мягко, почти невесомо, и медленно забралась на кровать. Колени коснулись покрывала, и, словно наездница, села верхом на мужа, её волосы рассыпались по плечам, белая сорочка мягко легла по телу. — А может, сердце твоё не спит потому, что ты ждёшь не покоя, а бури? — прошептала она, склоняясь к его лицу. — Буря — лишь когда ты далека, — прошептал он в ответ, проводя ладонью по её бедру. — Когда ты близко — всё затихает… даже грех. — Ах, милый, если грех — быть с тобой, я готова гореть. — Мы сгорим вместе, — улыбнулся он, и их губы встретились в ночной тишине. Она сидела на нём — уверенно, но с нежностью. Ткань сорочки почти не разделяла их, дыхание обоих стало тише, но глубже. Димитрий медленно провёл рукой по её талии, как будто чувствовал её изгибы впервые, а затем, не спеша, спустил ладони ниже. Его пальцы обхватили её бёдра, прижались к округлым ягодицам — крепко, с жадным вниманием. — Скажи, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза, — ты помнишь ту ночь, когда нас обвенчали? — Помню каждую дрожь в твоих пальцах, — отозвался он. — Ты была как снег — холодная снаружи, но внутри — пожар. — А ты был, как весна после долгой зимы, — сказала она, — страшно было верить, что всё это — правда. — И всё же ты веришь? — Не в трон, не в венец. Только в то, что ты подо мной, а я над тобой — живая, настоящая, твоя. Он улыбнулся, его ладони сжали её чуть крепче. — Когда ты вот так, — тихо произнёс он, — я забываю, что я царь. Я — только мужчина, и ты — моё царство. — Тогда правь мной, — шепнула она. Он не ответил — просто притянул её к себе ближе. Их лбы коснулись, дыхания слились. Мгновение — и губы встретились. Сначала медленно, будто слова ещё висели между ними. Потом — глубже, смелее, с той страстью, что ждала ночи, чтобы вырваться из-за золочёных стен. И в этот миг ни престол, ни дела, ни великая Русь — ничто не было важнее. Утро в царских покоях. Сквозь тяжёлые шёлковые занавеси медленно пробирался первый солнечный свет. Он ложился тонкими золотыми линиями на царское ложе, на вышитые подушки, на тёмные волосы царицы Услады, распущенные по подушке, как шёлковое облако. Она проснулась первой. Тихо, не тревожа мужа, приподнялась, укрывшись простынёй. Димитрий всё ещё спал — лицо его было спокойным, будто ночь отняла у него все тревоги. Он спал без короны, без сана — просто человек, просто её любимый. Услада нежно провела пальцами по его щеке, коснулась губами виска и тихо встала. Накинула халат из тонкой парчи, на цыпочках подошла к окну. Двор уже шумел — слуги, бояре, конюшие, всё пробуждалось к жизни. Она обернулась. Он уже открыл глаза. — Доброе утро, мой царь, — произнесла она, как молитву. — Доброе… Моя утренняя радость, — усмехнулся он. — Ты светлее этого солнца. Он сел, потянулся, провёл рукой по волосам и добавил: — Сегодня едем на охоту. Ты останешься за меня? — Оставь мне сердце своё — и я всё выдержу, — ответила она, обнимая его за плечи. Днём. Царь уехал с верными людьми: князем Юрием Романовым, боярином Шереметевым и молодым стрелецким воеводой. Шутливо крикнул на прощание: — Если поймаем лося — будет тебе ковёр. А если медведя — трофей на стену! Она лишь улыбнулась и махнула ему платком с крыльца. Когда кони исчезли за воротами, Услада развернулась и вошла в терем. Её уже ждала Варвара — старая фрейлина, проверенная временем, с умом острым и языком как меч. — Ну что, государыня, свобода до вечера, — усмехнулась та. — Не свобода, а повод подумать. Ты видела, как Димитрий устал? Он не скажет, но я знаю — тревожит его что-то. — Его тревожат бояре. Ходят слухи: кто-то шепчет, кто-то ждёт перемен. А царица — тоже уши имеет. — Я не глуха, Варвара. И не слепа. Но трон стоит прочно, пока мы с ним — вместе. Пока я чувствую его дыхание — бояться нечего. Они сели у окна, чай с травами дымился в чашах. На дворе играл Фёдор с нянькой. Услада наблюдала за сыном, молча, задумчиво. — А ты сама? Что чувствуешь, Услада? — мягко спросила Варвара. — Как будто весна ещё не пришла. Всё цветёт вокруг, а в сердце — всё ещё зима. Но... я жду. — Царица не ждёт. Царица действует. Услада кивнула. И в её глазах вспыхнуло то, что не увидишь в зеркалах и портретах — сила, что делает женщину не просто женой царя… а женщиной, от которой зависит сама история.