Пролог

«Пепел и Лунный Свет»

Раз-два-три-четыре, Солнышко в огне! Пять-шесть-семь-восемь, Встретимся во тьме! Водичка застыла, Часики – «тик-так», Книжка открылась, Пишет – «шурш-шарк»! Тётя Чёрнильница Смотрит в окно: «Мальчики-девочки, Где же оно? Где ваше «может», Где ваше «нет»? Кто перепишет Конец и рассвет?»       Каменные плиты храма Бестии внезапно затряслись, когда священное пламя на алтаре погасло, оставив после себя лишь дымящийся пепел. Верховная жрица упала ниц, а на серой золе проступили кроваво-красные буквы:

«Solis occasum necesse est»

      В тот же миг встрепенулась сама плоть мира. По Кальмии прокатилась содрогающаяся тишина, заставив остановиться даже ветер. Священные источники, столетиями бьющие серебристыми струями, вдруг начали каменеть - их воды превращались в черное зеркало, отражающее лишь пустоту.       В лунных цитаделях Силь'нари раздался жуткий скрежет - древние хронометры, веками отсчитывавшие безупречный ритм, вдруг закрутились вспять, а их драгоценные шестерни ломались, будто плакали о нарушенном порядке.       А на небе... На небе два солнца - гордый золотой Гаос и кровавая Хулла - сделали свой первый осознанный шаг навстречу друг другу. Их лучи, начали смешиваться, постепенно окрашивая облака в ядовито-ржавые тона. Казалось, сама суть мира искажается       В храмах всех народов одновременно погасли священные огни. Только пепел на алтарях слагал одну и ту же фразу на забытом языке богов:

«Tempus iam non habet potestatem»

В глубинных залах высших существ раздался голос, от которого задрожали стены:

«Когда ржавое солнце озарит мир, книга закроется в последний раз»

***

Горное селение Аш'тари.       Тёплый ветер играл рыжими прядями Аверии, пока она лениво раскачивалась на ветке старого кипариса. Внизу, запрокинув голову, стояла Динара – её белые ритуальные одежды сливались с пыльной дорогой. — Боги… — вздохнула Динара, — Опять прогуливаешь службу? Или уже забыла, что через три дня ты должна стоять у священного огня?       Аверия усмехнулась, поправляя рукав, где под тканью мерцал синий шрам — след детской шалости у священного огня. «Он не жжётся», — удивлялась она тогда. Теперь же пламя в её груди шептало: «Не такая... иная судьба…» – Вся прелесть жизни утекает от нас сквозь пальцы, пока мы молимся на холодных плитах – она спрыгнула вниз, обдав Динару дождём осыпавшихся листьев. – Но, дорогая, разве твоя инициация не скоро? Святой отец будет...       Грохот сорвал остаток фразы.                   Старшая жрица мгновенно изменилась в лице. Её тонкие пальцы вцепились в запястье Аверии. – За мной, ну же! - прошипела она, резко потянув девушку на себя. – Это солдаты Этис. Их доспехи всегда пахнут пеплом.       Прежде чем Аверия успела понять происходящее, Динара уже тащила её к зернохранилищу. Старшая жрица ловко отодвинула тяжёлый засов, скрытый под ритуальными знаками. — Будь здесь, — прошептала Динара, и в её глазах мелькнуло что-то, чего Аверия никогда раньше не видела – не страх, а решимость. — Ты ещё нужна огню.       Динара резко провела пальцами по дверному косяку, шепча слова, которые заставляли воздух дрожать. Девушка почувствовала, как что-то тёплое и плотное окутывает пространство, будто пелена тишины. – Почему!? Динара не запирай меня здесь! Я тоже могу помочь! – её голос дрожал.       Последнее, что она услышала перед тем, как дверь захлопнулась — шёпот старшей жрицы: «Слово моё - пепел на устах ветра».       Воздух, еще мгновение назад наполненный ароматом горных трав, вдруг пропитался едким запахом гари и горячего металла, крики разносились по всему поселению. Аверия бросилась к щелям и последнее, что увидела она перед тем, как тьма поглотила её – это то, как старшая жрица срывает с себя белоснежные ритуальные одеяния, обнажая кроваво-красный подклад - древнее боевое облачение храмовых защитниц.       Через щель, залитую кровью очередной жертвы, разверзся ад. Солдаты в доспехах, напоминающих остывшую вулканическую лаву, методично вырезали каждого, кто отказывался преклонить колени перед алтарём Империи. Аверия слышала, как её отец кричал что-то о «последнем святилище», о том, что они — хранители ключа от «Ал..ры...». Но копьё, полоснувшее его по лицу, заглушило слова... — Вы последние, кто отвергает волю Империи! — кричал капитан, ударяя копьём. — Ваше пламя слишком опасно, чтобы оставить его в руках упрямцев. Лучше прах, чем непокорный огонь!       Не щадили никого. Ни маленького Элима, который только вчера дарил ей букет горных незабудок, которого солдат поднял на копьё как тряпичную куклу. Ни старейшин, которых они волокли по камням за седые космы, оставляя на священных плитах кровавые дорожки. Ни даже её отца - могучего верховного жреца, чей голос обычно гремел, как горный обвал – теперь же он стоял на коленях, а лицо его превратилось в кровавую маску. — Наш народ признаёт лишь Волю Огня, — хрипел жрец. — Не замените его вашим железным идолом! Пальцы его, несмотря на сломанные фаланги, продолжали выводить в воздухе священные символы.       Каждый жест был отточен годами практики, каждый завиток магического круга - совершенен в своей трагической красоте.       Когда последняя линия замкнулась, он совершил церемониальный поклон, будто находился не среди бойни, а в святая святых храма. Затем поднял к небу руки, из которых струилась кровь, смешиваясь со слезами: «Прими... - его голос, всегда такой властный, теперь был похож на треск угасающего костра, - наш последний... дар...»       В этих словах звучала вся боль мира, вся горечь прощания, вся ярость беспомощности. И в то же время - странное умиротворение того, кто выполнил свой долг до конца.       Мир вспыхнул ослепительной белизной – не светом, а его отсутствием, как будто само время застыло в этом мгновении. Когда зрение вернулось, перед храмом застыли лишь угольные силуэты:       Отец – с распростёртыми руками...       Динара – замершая в последнем порыве...       Солдаты – их копья, занесённые для удара, так и не опустились, а доспехи, ещё мгновение назад сверкавшие, как остывшая лава, теперь почернели, лица навеки застыли в гримасах ужаса. Они тоже стали частью пепла – невольные жертвы огня, что должен был уничтожить только кровь Аш’тари…       Тишина. Глубокая, всепоглощающая, как будто сам воздух застыл в ужасе. Лишь в ушах стоял высокий звон – отголосок той самой вспышки, что навсегда изменила всё.       Аверия не сразу осознала, что это она кричит. Рёв, вырывающийся из самой глубины души, смешивался с кровью на её лице, превращаясь в солёно-металлическую маску. В груди что-то разорвалось – не боль, а пустота, в которой теперь жило нечто новое. Не пламя, каким оно было раньше – яростное, живое, непослушное. Нет. Теперь это был холодный, методичный огонь, мерцающий в глубине, как лезвие, затаённое для удара. – Нет...– её голос был хриплым, чужим. – Это... не может быть правдой...»       Но правда стояла перед ней.       Её народ исчез.       Отец.       Динара.       Все, кто остался снаружи, стали тенями.       Аверия медленно опустилась на колени, пальцы впились в пыль, смешанную с пеплом. – Я.… должна была быть с ними... - прошептала она, и впервые в жизни её пламя ответило не вспышкой жара, а ледяным прикосновением смерти.       Юная жрица не знала, сколько времени провела, прижавшись лбом к холодным доскам зернохранилища. Часы слились воедино, превратившись в бесконечное сейчас, где не было ни прошлого, ни будущего – только прах настоящего.       Где-то снаружи ещё оставались солдаты. Живые. Она слышала их приглушённые шаги, сдавленные команды, но звуки эти будто доносились из другого мира – туманные и нереальные. Они не имели значения. Ничто не имело значения.       Только когда последние шаги затихли вдали, а лунный свет сменился утренней зарей, что-то дрогнуло внутри.       Девушка пошевелила онемевшими пальцами. Потом – рукой. Медленно, словно каждое движение требовало нечеловеческих усилий, поднялась.       Ноги дрожали, но держали.       Дверь скрипнула, пропуская её в мир, которого больше не существовало.       На краях все еще виднелись потускневшие руны — чары Динары, которые защитили ее. Теперь и они рассыпались в пыль, как и всё остальное.       Три луны сменили друг друга на небе, пока она блуждала среди пепла, не в силах покинуть это место. Три дня её слёзы смешивались с дождём, а крики отчаяния терялись в горном эхе. И только теперь, когда последние угли окончательно остыли, она нашла в себе силы вернуться.       Серая пыль хрустела под босыми ногами, как снег в самые лютые зимы. Девушка шла сквозь руины родного селения, и каждый шаг отзывался болью в груди. В её руках, сжатых до побелевших костяшек, дрожал обгоревший клочок пергамента, поднятый ею, то были чьи-то детские каракули, возможно её? Воспоминание нахлынуло внезапно, как удар горячего ветра..       Маленькие пальцы в нетерпении барабанили по пожелтевшему свитку. – Это же просто кляксы! - смеялась она, задрав к отцу свое озорное личико. - Как ты в них что-то видишь?       Глаза отца всегда такие тёплые, опустились. Крупная рука легла поверх её пальчиков, ведя вдоль строк: – Это не буквы, дочь, - его голос звучал как шелест древних листьев. - Это крик мира... последний крик о помощи перед тем, как всё начнётся сначала.       Волны памяти накатывали, как прилив, затягивая в глубины былого. Мир вокруг терял очертания, растворяясь в призрачных тенях минувшего.       Она резко встряхнула головой, словно сбрасывая невидимые оковы. Ветер подхватил рыжие пряди, смешав их со слезами, которые больше не шли. Перед ней возвышался храм.       Тот самый.       Черные стены, пропитанные дымом и скорбью, стояли немыми стражами погибшего мира. Священные символы, некогда сиявшие золотом, теперь были похожи на шрамы на лице божества.       Она вспомнила, как отец говорил на совете старейшин: «Империя предлагает «союз», но это рабство. Мы — хранители, а не слуги...». Тогда она не понимала, о чём речь... Теперь осознала это слишком хорошо.       Еще вчера за окном смеялись дети... Теперь же смех заменил вой ветра, несущего прах.       Пройдя в глубь храма, девушка вновь предстала перед массивными дверями. Те, за которыми в детстве она чуть не погибла, получив метку. Страх, который она испытывала на подсознательном уровне больше не тревожил ее, она понимала – бежать нет смысла.       Ответ ждал внутри.       Как и ее судьба.       В памяти возник поникший, но всё такой же величавый силуэт — отголосок, оставшийся от отца. Его угольный облик застыл в последнем благословении, пальцы сложены в священном жесте. Стены зашептали. Сажа на алтарях складывалась в зловещие письмена:

«Ты должна была гореть с нами»

      Девушка вздрогнула. Это был не голос отца, не шёпот Динары – стены храма говорили с ней, словно сами камни помнили последний крик умирающего бога.       Аверия не понимала — слышит ли это ушами или голос звучит прямо в её израненной душе. Боль утраты пылала в груди ярче любого костра, превращая внутренности в пепелище.       Она прижала ладони к чёрной стене. Обожжённая кожа заныла, но эта боль была ничто — капля в море страданий. — Я не предавала вас... — голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. — Я просто... не смогла умереть с вами.       Вдруг пепел на стене сдвинулся, складываясь в новые строки: «Два ключа — [ignis et ...]» — последние буквы расплылись, будто их омыло дождём веков.       Жрица напрягла зрение, но слова жгли глаза, как будто смотреть на них было запрещено смертным. Из носа потекла тёплая струйка крови - плата за попытку понять непостижимое - лишь обрывки: «[...]nox », «[...]sanguis».       Шрам на её руке вспыхнул ледяным синим, точно откликаясь на те слова, что не мог прочесть её разум и на миг ей показалось, что она чувствует чужую боль — острую, как лунный осколок.       В глубине её существа, в том месте, где раньше жил весёлый огонёк детства, теперь клубилось нечто новое - тёмное, мстительное, но невероятно сильное. Оно шептало, что путь только начинается. И что в Алфоре она найдёт не только ответы, но и силу, чтобы сдержать только что данное себе обещание отомстить.       Она схватилась за запястье, но странное ощущение уже растаяло...       А где-то за горами, в башнях под Луной, некто с глазами, мерцающими, как треснувший лёд резко проснулся, сжимая шрам, что пульсировал в такт далёкому огню...

***

      Той же ночью, когда потух последний костёр Аш’тари.       Тишина в Лунном архиве Силь'нари повисла особой, звенящей гулкостью - будто само пространство затаило дыхание в ожидании. В тот самый миг, когда в далеком месте Аверия касалась древних письмен, в священных залах Силь'нари лунный свет внезапно померк.       Витражи, столетиями пропускавшие серебристый свет, на мгновение погрузились во тьму, и Авалон почувствовал, как по его спине пробежал ледяной холод.       Он стоял, замерший перед древним фолиантом, ка вдруг неестественный порыв ветра перевернул страницу, обнажив выгравированные слова: «Solis occasum necesse est».       Внезапно серебряный кубок с водой, стоявший рядом, застыл. Жидкость сжалась, превратившись в ледяное зеркало, и на его поверхности проступили те же зловещие буквы. Отражение дрогнуло — и Авалон увидел в нём глаза десятилетнего мальчика, полные ужаса и страха, ровно также как 12 лет назад...       В Родниковом зале вода священного источника чернела вокруг тела. Маленький Авалон стоял по пояс в осквернённой влаге, а мёртвые рыбы с серебристой чешуёй всплывали кверху брюхом.       Матриарх Силь'нари медленно поднялась с трона, её серебряные одежды шелестели, как змеиная кожа. – Видишь? - её голос, холоднее зимнего ветра, прорезал зал, заставляя даже воздух сжиматься от страха, а длинные пальцы сжали жезл так, что костяшки побелели. – Даже родники отвергают тебя, полукровка.       Дитя стояло в почерневшей воде, его тонкие детские плечи дрожали. Вода вокруг кипела чёрными пузырями, выталкивая на поверхность мёртвых лунных рыб - их перламутровая чешуя тускнела на глазах. Он протянул руку, пальцы искривились в судороге. – Но я.… я могу их спасти! Его голосок сорвался на визгливую ноту - Смотрите же!       Синий поток вырвался из его ладони. Рыба дёрнулась, её жабры захлопали в последней агонии - и вдруг её тело вздулось, лопнуло, выплеснув сгустки чёрной слизи. Гнилостный запах заполнил зал. – Осквернитель! - хором прошипели старейшины, их лица исказились отвращением – Ты - чума, посланная тьмой! На колени, выродок!       Удар магией сбил его с ног. Колени ударились о камень с хрустом. Круг бесстрастных глаз Аэндрин сомкнулся вокруг него. Его мать, величественная и прекрасная, медленно опустилась на трон, её жест был окончательным - словно отрезала невидимую пуповину.       Старшая подняла священный сосуд. – Твоя кровь - яд – Двое воителей подхватили его и вывернули руки – Ты никогда не будешь одним из нас. – Я могу! - он закричал, и в голосе уже звучало что-то недетское, хриплое и чужое. - Я докажу! Я.…       Горячее клеймо врезалось в спину с шипением жареной плоти. Его крик разорвал зал - и в тот же миг все зеркала Силь'нари взорвались, осыпая присутствующих градом осколков. В треснувшем отражении на мгновение мелькнуло что-то... с глазами красными, как закат над гибнущим миром.       Лёд в кубке растаял внезапно, будто и не было мгновения назад застывшего времени. Капля упала на пергамент, смешавшись с чернилами, и Авалон вздрогнул — в её отражении ещё на миг мелькнуло то детское лицо из прошлого, искажённое болью.       Тень колыхнулась между стеллажами. Из неё вышла Илирия. Её серебряные волосы были туго заплетены в ритуальную косу Аэндрин, а глаза горели тревогой. – Брат… Старейшая Аэндрин Сильмира велела передать: «Жду тебя у Чёрных Ирисов»       Авалон кивнул, но жест этот остался без ответа - здесь, среди чистых стен, даже кивок полукровки был оскорблением.       Цветы шелестели на ветру, будто перечисляли имена достойных эльфов, чьи кости никогда не осквернит присутствие нечистого. Сын луны стоял, сжимая поврежденные пальцы - те самые, что в детстве пытались выводить священные руны, но оставляли лишь кровавые подтеки на белоснежном пергаменте.       Тени сгустились неестественно, светлячки замерли в воздухе, образуя вокруг него пустую сферу - будто сама природа отстранялась от скверны его крови. — Ты медлишь, полукровка. — Сильмира материализовалась из тьмы, её серебристые одежды сияли в полумраке, а ступни будто не касались земли, как и подобало чистокровной Силь'нари. Белые глаза, мутные как туман над болотами, скользнули мимо него, словно он был пустым местом. — Я надеюсь, ты не забыл, что даже твоя мать, благородная дочь древнего рода, не смогла вынести запаха твоей крови?       Свиток, брошенный к его ногам, ударился о камень с глухим стуком и покатился по пыльной земле, оставляя за собой след из осыпающихся серебряных частиц. — Sil'ndorath ven'gha! — прошипела Старшая, глядя на него как на насекомое, случайно заползшее в священные покои.       Эльф вздрогнул сильнее, чем если бы его ударили - эти слова использовали только в ритуалах изгнания, когда стирали память о предателях рода. Даже светлячки вокруг погасли, будто сама луна отвернулась от произнесшего такое кощунство.       Старшая Аэндрин продолжала, уже на всеобщем языке, но с ядовитой эльфийской интонацией: — Ты даже не полукровка... Ты - искажение. Как эти... – её тонкий палец указал на деформированные тени под деревьями, - ...уродцы, что забыли форму своего рода.       Авалон почувствовал, как колени сами сгибаются — не от страха, а от древнего рефлекса, вбитого в его плоть годами унижений. Его спина изогнулась медленно, будто под невидимым грузом: сначала дрогнули мышцы шеи, затем склонились плечи, наконец — правое колено коснулось земли с таким глухим стуком, будто падал не он, а кто-то другой.       Сильмира недоумённо приподняла бровь — даже она не ожидала такой животной реакции. Её губы сложились в «молчаливое спасибо», адресованное тем, кто когда-то дрессировал это существо, а тонкие брови изогнулись в унизительной гримасе, когда «грязнокровный», преодолевая внутреннее сопротивление, опустился на одно колено.       Его пальцы дрогнули, прежде чем коснуться пергамента. В этот момент Сильмира резко отпрянула назад, будто боялась, что его нечистота может перекинуться на неё через воздух.       Когда пергамент наконец коснулся его кожи. Старинный свиток, покрытый серебряными рунами, вспыхнул ядовито-синим светом - первый признак того, что проклятая кровь отца всё ещё течёт в его жилах. Руны оживали под его прикосновением, извиваясь как живые существа, тогда как у чистых эльфов они светились ровным благородным серебром. — Как мерзко… – прошипела Старшая Аэндрин, резко отвернувшись, будто сам воздух вокруг него был осквернён.             Серебристый плащ взметнулся, когда она с отвращением прикрыла лицо, словно защищаясь от проказы. — Но самое гадкое – что даже такая падаль, как ты, ещё может пригодиться.       Губы её дрогнули, искривившись в улыбке, и из груди вырвался хриплый, булькающий смех – звук, от которого по спине пробежали ледяные мурашки. — Мир гниёт, и черви в нём необходимы, верно?       Синий свет лизнул её черты, оставив на них холодный, мёртвый отсвет. — Она идёт. Та, что пишет пеплом, –             Сильмира произнесла это с каменным спокойствием, но её пальцы слегка дрожали.       Авалон резко обернулся.       Ветер донёс запах гари — не от костра, а тот особый, едкий дух, что остаётся, когда горят книги. Где-то за горами, в далеке от всех, девушка в этот миг касалась страницы, даже не подозревая, что её пальцы уже окрашиваются тенью. — Алфора... — прошептал он на языке людей, и буквы на пергаменте вдруг поползли, складываясь в новое послание.       Взгляд Аэндрин скользнул по его руке, где проступали голубые символы – отметины проклятой крови.       Старая Эльфийка вновь засмеялась — звук, похожий на скрип старого дерева не внушал доверия. — Место, где время... — её голос стал резко нарастать, наполняясь магической силой, — ...ломается!       Земля дрогнула. Чёрные ирисы разом склонились к северу, будто что-то массивное пролетело в небесах. Гоас и Хулла на миг слились в одно кровавое око, и в этот миг Авалон понял. — Она идёт, — прошипела Старшая, впервые глядя ему прямо в глаза. — Та, что сожжёт нас всех.       Лунный эльф сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. «Нет, — подумал он, чувствуя, как демоническая кровь в его жилах отвечает на вызов. — Она сожжёт вас.»       Пергамент вспыхнул синим пламенем - тем самым, что когда-то выжгло клеймо на его спине - и рассыпался пеплом.       Где-то за горами, девушка с рыжими волосами вскрикнула от боли – её шрам вспыхнул точно так же, как в тот день, когда он, маленький Авалон, выжил вопреки воле матриарха.       Две жизни, которые не должны были продолжаться... но продолжили.       Две судьбы. Два выбора и одна ночь, что изменила всё.