Часть 1

Цирк бодрствовал вечно. Он существовал в состоянии постоянного полумрака - не спал, не бодрствовал, а пребывал в странном промежуточном состоянии, подобно механической кукле, застывшей между движениями. Его дыхание было тяжёлым и ритмичным, как работа древнего парового механизма, искусно замаскированного под праздничную атрибутику. Мириады разноцветных гирлянд, оплетающих его конструкции, мерцали неровным светом, создавая иллюзию жизни там, где её не могло быть. Воздух в цирке был густым и застоявшимся, пропитанным вековой пылью, смешанной со сладковатым химическим ароматом. Этот запах напоминал расплавленную пластмассу, присыпанную сахарной пудрой - приторный, неестественный, вызывающий лёгкое першение в горле. Со временем к нему действительно можно было привыкнуть, как привыкаешь к фоновому шуму или собственному отражению. Рагата давно смирилась с этими реалиями. Или же продолжала внушать себе самой то, что все не так плохо, как это есть на самом деле, полностью принимая эту реальность. Её матерчатые пальцы научились безошибочно находить складки на потрёпанных бархатных шторах. Она уже не обращала внимания на то, как грубые швы на её боках натягиваются при каждом движении, угрожая разойтись. Даже её улыбка - та самая, аккуратно прошитая, идеально кукольная, нарочито неестественная - стала частью этого места, бесконечно множась в бесчисленных зеркалах, расставленных словно ловушки по всему цирку. Но в этот раз... В этот раз что-то было иначе. Что-то неуловимое, едва различимое, словно фальшивая нота в отлаженной мелодии шарманки. Что-то, что заставляло матерчатую кожу на её спине сжиматься в странных складках, а пуговичные глаза - напряжённо всматриваться в привычные очертания коридоров, будто впервые замечая их истинную природу. Рагата брела сквозь лабиринт бесконечных коридоров, ее руки с едва заметной дрожью скользили по цветным стенам, покрытым психоделическими узорами из пиксельных обоев. Эти узоры, казалось, пульсировали в такт ее шагам, то сжимаясь, то расширяясь, создавая тревожную иллюзию движения там, где его не должно было быть. Где-то в отдалении, за спиной, раздавался прерывистый, тихий и нервный смех Помни — не тот привычный механический смешок, а что-то более тревожное. Словно она все еще не могла прийти в себя после того, как ее двойник внезапно перестал просто копировать движения, а начал действовать самостоятельно, с той самой пугающей осознанностью, которая заставляла кровь стыть в жилах. Кингер шел чуть позади, его бормотание было едва слышным, но в нем явно читались обрывки фраз: "Не должно быть... не может быть" Он то и дело вздрагивал, резко оборачивался, будто ожидая увидеть что-то у себя за спиной — что-то, что могло бы объяснить этот не проходящий страх и хроническое волнение. А Гэнгл... Гэнгл молчала. Это было естественно. Она теперь шла, сжавшись в комок, ее глаза были неестественно широко раскрыты, а взгляд застыл где-то в пустоте, будто она все еще видела то самое – то, что пряталось за последним поворотом лабиринта, в той части испытания, куда ее заманил.. ...он. Тот самый фиолетовый заяц, чья ухмылка казалась слишком знакомой, а движения - слишком плавными для простой анимации. Он не просто вел ее — он предлагал посмотреть, что скрывается за гранью ее "дурацких комиксов". И теперь, даже вернувшись, она не могла избавиться от ощущения, что часть того места все еще с ней. А коридоры между тем становились все длиннее, стены - все ближе, а свет мерцающих неоновых ламп начал принимать странный, желтоватый оттенок. Джекс был единственным, кто вёл себя обыденно. То есть — невыносимо, ядовито, нарочито беспечным существом, для которого весь этот цирк, со всеми его кошмарами и абсурдом, был не тюрьмой, а личным развлекательным парком. Он шел чуть впереди, его длинные уши покачивались в такт шагам, а плечи были расслаблены – не то презрительно-равнодушная поза, не то маска, за которой скрывалось что-то иное. Но даже если там и пряталась тень напряжения, он ни за что не позволил бы этому просочиться наружу. Вместо этого – ухмылка, чуть шире обычного, взгляд, чуть острее, и та самая манера говорить, от которой хотелось либо задушить его, либо... нет, только задушить. Рагата промолчала. Она замерла перед массивным зеркалом в резной, витиеватой раме — тем самым, что годами, или же вечность, висело на этом самом месте, в этом самом повороте бесконечного коридора. Его поверхность была покрыта тонким слоем пыли по краям, будто само пространство цирка не решалось нарушить его границы, не смело прикоснуться, не осмеливалось стереть этот налет времени, которого здесь, впрочем, не существовало. Ее отражение улыбалось. Она – нет. Но что-то было... не так. Левая пуговица – та самая, что всегда была чуть темнее, чуть больше потертой, — теперь казалась крупнее. Или это игра света, тень? Или же. Рагата наклонилась ближе, подняла руку, машинально поправляя свои красные пружинистые волосы, но вдруг застыла. Ее руки, они были другими. Не грубой тканью, не перекрученными нитками, не тем, чем они должны были быть. Они стали мягкими, податливыми, почти живыми. Настоящей кожей. — О-о-о, – раздался за ее спиной голос, нарочито громкий, сладкий от фальшивого умиления. — Кто это у нас тут засмотрелся на свое отражение? Неужели наша скромная, смиренная, безупречно-правильная Рагата вдруг озаботилась своей внешностью? Он сделал паузу, достаточную для того, чтобы его слова повисли в воздухе, отравляя его своим сарказмом. — Ну надо же, – продолжил он, уже с преувеличенным вздохом. – А я-то думал, ты выше такого. Что там у тебя, шов разошелся? Или, может, пуговица треснула? Ой, подожди-ка. И в тот момент, когда его слова коснулись ее, кукла поняла – что-то действительно изменилось. И зеркало знало об этом первым. —Гм! Я не любуюсь, Джекс–ответила она, тщательно выверяя каждую интонацию, выравнивая голос до бесстрастной ровности, будто заново отстраивая ту стену, что всегда отделяла её от его ядовитых насмешек. Губы её едва шевелились, аккуратные уголки не дрогнули ни на миллиметр. —Я просто... проверяю, всё ли в порядке. —А-а-а, проверяешь! – его голос взмыл вверх с преувеличенным просветлением, глаза закатились с такой театральной выразительностью, будто он выступал на подмостках дешёвого провинциального театра, где зрители верили в любую, даже самую нелепую игру. Длинные пальцы взметнулись к вискам в пародийном жесте озадаченности.  —Может, ещё и причёску решила освежить?–продолжил он, сочувственным тоном, будто обсуждал важный вопрос. — А то вдруг кто-то о-очень важный заметит, что ты не дотягиваешь до высоких стандартов красоты нашего..ха-ха... восхитительного заведения?Она медленно развернулась к нему всем корпусом, матерчатые складки её платья едва колыхнулись – движение было отработано до автоматизма, до идеальной плавности, до того самого "совершенства", что он так любил высмеивать. Заяц стоял в позе, которая могла бы сойти за расслабленную, если бы не та напряжённая энергия, что исходила от каждого его жеста. Руки, закинутые за голову, лишь подчёркивали неестественную гибкость его длинного тела, а кончики ушей подрагивали от сдерживаемого смеха. Указательный палец правой руки отбивал невидимый ритм по собственному локтю–быстрый, нервный, словно отсчитывающий секунды до какого-то неизбежного финала. —Ты преувеличиваешь. — её голос был плоским, как поверхность зеркала, в котором она только что видела своё изменённое отражение. —Ой, да ладно тебе! – он махнул рукой с такой энергией, будто отмахивался от целой тучи назойливых мошек, а затем — резко, как пружина, — наклонился вперёд, сократив расстояние между их лицами до минимума.  Его глаза, всегда слишком блестящие, слишком проницательные, сузились. —Просто скажи честно, — прошипел он, и в его голосе внезапно появилась неприятная, липкая и такая знакомая безнравственность,– тебе нравится, когда на тебя смотрят, м-м-м? Она инстинктивно отпрянула, её спина на мгновение коснулась поверхности зеркала. —Эй, хватит, ладно? Это глупо. —Ага, –он выпрямился с преувеличенной грацией, руки плавным жестом сложились за спиной, — то есть нравится. Пауза. Ухмылка. Глаза, сверкающие триумфом.  —Ну что ж, кто-о-о бы мог подумать! Наша скромница Рагата, оказывается, тайно желает стать ещё идеальнее. Мания величия , куколка? —Ты несешь совершеннейшую бессмыслицу, – прозвучало её холодное возражение, каждый слог отчеканенный, будто выбитый на мраморной плите, где уже давно были записаны все возможные варианты их бесед. —О, тысяча извинений, ваше высочество!" - Джакс исполнил преувеличенно-театральный реверанс, его длинное тело изогнулось в неестественно грациозном поклоне, одна рука описала в воздухе замысловатую дугу, в то время как другая прижалась к груди с показной почтительностью. Затем, будто отпущенная пружина, он резко выпрямился, совершил стремительный поворот на своих лапах, как профессиональный танцор, отработавший это движение сотни раз, и сделал несколько лёгких шагов назад, не сводя с неё прищуренного взгляда. —Как же я посмел, я, ничтожный шут, сомневаться в мудрости нашей безупречной куклы! Но не задерживайся тут слишком долго–а то ведь твои новообретённые нежные пальчики могут покрыться морщинками от старости, пока ты размышляешь над своим бесподобным внешним видом! Его смех — резкий, металлический, похожий на скрежет несовместимых шестерёнок в давно вышедшем из строя механизме — продолжал вибрировать в воздухе ещё долгие секунды после того, как его фиолетовая фигура растворилась за поворотом коридора. Этот звук будто впитывался в стены, добавляясь к коллекции других тревожных шумов цирка, становясь частью его пульсирующего, неровного дыхания. Рагата медленно разжала ладони, наблюдая, как матерчатые складки на них плавно расправляются, обнажая поверхность, которая больше не была знакомой грубой тканью. Кончики её пальцев, обычно чётко очерченные аккуратными стежками, теперь выглядели размытыми, границы между ними и окружающим пространством стали нечёткими, как будто кто-то взял ластик и начал стирать контуры её существа. Кожа на внутренней стороне ладоней была бледной, почти полупрозрачной, с едва заметной сеточкой прожилок под поверхностью. Она провела указательным пальцем по ладони другой руки, ощущая странную гладкость, отсутствие привычного сопротивления нитей и швов. Движение было неестественно плавным, будто её суставы стали более гибкими, а мышцы – более послушными, в целом, будто они существовали. Это должно было пугать. Но вместо этого она просто стояла, рассматривая свои изменённые руки, с легкой тревогой. Они с ней остались вдвоём – последними, как часто бывало. Но даже эта мимолётная близость рассыпалась, когда Джекс, небрежно махнув рукой, растворился в полумраке коридора, его высокий силуэт таял в переливах искусственного света, будто кадр из старой киноплёнки. Цирк ждал. Они должны были собраться – все до одного – перед новым испытанием. Их покорный слуга не терпел неаккуратностей в своём представлении. Рагата сжала свои пальцы, ощущая, как нитки швов впиваются в наполнитель. Глубокий вздох вырвался из её груди – не просто усталый, а какой-то обречённый, будто последний вздох перед казнью. Рука сама потянулась ко лбу, пальцы слегка дрожали, цепляясь за ткань, словно пытаясь удержать рассыпающиеся мысли. И тогда – плавно, как заведённый механизм – её лицо сложилось в улыбку. Та самая, отработанная до автоматизма, с правильным наклоном головы, с нужным блеском глаз. Улыбка хорошей куклы. Шаг. Очередной плавный шаг. Коридор казался бесконечным, но она знала–он приведёт её куда надо. Всегда приводил. Впереди слышались голоса. Она ускорила шаг, чувствуя, как швы на боках натягиваются, напоминая: Ты нужна им. У тебя нет выхода. И улыбка на её лице не дрогнула ни на мгновение. Мысли роились, как испуганные птицы, но она не позволяла им вырваться наружу. Нет, не сегодня. Сегодня она не даст страху разъесть ту хрупкую оболочку собранности, что так тщательно выстраивала все эти... дни, месяцы? Время здесь текло странно, но внутренний стержень должен был оставаться неизменным. Каким бы ни было испытание, она встретит его с поднятой головой. С той самой улыбкой, что так тщательно репетировала перед зеркалами. С тем же невозмутимым выражением, за которым можно было спрятать всё - тревогу, усталость, даже страх. Девушка сделала последний шаг, пересекая невидимую границу между коридором и главным залом. Воздух здесь был гуще, насыщен запахом пережаренного попкорна и искусственного дыма, оседающего на реквизите. Остальные уже собрались.