Глава II — Голос за стеной

      Дни пролетали быстрее, чем казалось. Нарастающая тревога внутри смешивалась с обыденной усталостью, и даже небо, с утра яркое, к вечеру словно мутнело, будто разделяло настроение дворца.       Шехзаде стоял на балконе своих покоев, опираясь на перила обеими руками. Ветер мягко перебирал его волосы, раздувая тонкие пряди, будто подбирал ему новую прическу. Он не ощущал холода — ветер здесь был другим, не злым, а будоражащим, как ладонь матери, которая когда-то заправляла ему прядки за уши. Теперь ветер делал это за неё.  Он смотрел куда-то вдаль, где купола столицы сливались с горизонтом. В тускло-зелёных глазах с золотисто-карими разводами отражался свет заката и что-то отголоском чуждое — тоска, неумолимо щемящая где-то под рёбрами. Лицо было бледное, под глазами — лёгкие тени, не то от недосыпа, не то от того, что копилось внутри уже давно. Веснушки, рассыпанные по скулам, будто тщетно пытались укрыть эту усталость.       Он услышал шаги за спиной. Глухие, почтительные, нерешительные. Жевалки напряглись — опять. Опять что-то. — Шехзаде, ваша пленница уже пятый день к еде не прикасается… так и умереть недолго, — проговорил слуга, не осмеливаясь сделать ни шага вперёд. Голос его был сдержан, но в нём слышалось — они все нервничают. Все, кроме самого Мехмеда.       Мехмед молчал, будто бы даже не слышал. Только спустя пару секунд, не оборачиваясь, проговорил сквозь зубы, с оттенком раздражения: — Её решение. Не я ж её голодом морю, — пробурчал он, не отводя взгляда от линии горизонта. В последние дни он и правда забыл о ней: голова была забита — визирь, отчёт о торговле, распределение войск по санджакам. Пленница стала фоном, шёпотом, который он теперь услышал снова. — Говорила что? Предсказания, проклятия, очередная чушь? — Ни слова, — покачал головой тот. — Только смотрит… Странно смотрит. — Конечно смотрит, — сквозь зубы. — Она же ведьма, не так ли?       Он резко обернулся, шагнул прочь с балкона. Не из жалости, не из милости — из интереса. Ему стало скучно.

***

      Темница встретила его густым холодом. Подземелье казалось вырванным из другого мира: сырость, плесень на камнях, капли, срывающиеся с потолка в медленный ритм. Тишина, наполненная чем-то затаённым. Он шагал уверенно — как хищник, уже наметивший цель. При каждом шаге по камню разносился глухой отзвук.                               Железная дверь. Толстая, ржавая, но почти сакральная — как ворота в миф. Он толкнул её, и она со скрипом открылась. В углу камеры сидела она.       Та же поза, что и в прошлый раз. Закрытая, сжавшаяся. Не от страха — от отказа. Отказа подчиняться, отыгрывать роль. Он замер. Осматривал. За несколько секунд его взгляд собрал всё: бледная, почти болезненно, губы алые, как кровь на снегу, тонкие, но чувственные. Изящна — почти эфемерна. В ней было то, что не вписывалось в общую картину гарема. Чужое. Опасное.       Вдруг она подняла голову. Взгляд. Ядовито-зелёный. Слишком ясный для человека, что не ел почти неделю. Волосы — будто сотканы из тьмы, но с лёгким отливом каштана, как у старинных картин на потемневшем холсте.       Она встала. Не дрожащей, не испуганной походкой. Плавно, как бы между мирами. Словно не было пятерых дней без пищи. Словно её тело было лишь сосудом. Он не сдвинулся. Держал расстояние. — Ну и? — сухо, как и всегда. — Не ешь. Не говоришь.       Она склонила голову, будто слушала не его слова, а нечто иное — шепот, идущий из-за его спины. — Тебя ждала, — голос хрипловатый, как у того, кто долго молчал, но в нём была пронзительная ясность. — Ты — тот, кто не верит. А неверующий всегда слушает внимательнее.       Он скривился в полуулыбке. Первый раз за весь день. Что-то в её тоне зацепило — словно прикосновение лезвия к коже. — Ты слишком хорошо говоришь для рабыни с Балкан, — сухо бросил он, чуть склонив голову. — Как зовут?       Она не сразу ответила. Смотрела. Пронзительно, молча. Потом: — Имя… — прошептала. — Пустая нить. Я — лишь весть, которая пришла раньше времени… но ты можешь звать меня Теодора. Ты — не старший, и не младший. Мехмед, так?       Она знала. Или чувствовала. Это было неважно. Он смотрел. Она — тоже. Две кошки, одна клетка. Только кто из них хищник — пока не ясно.       Он кивнул почти незаметно. Имя зафиксировал. Ушёл. Не проронив ни слова.

***

      Шехзаде вышел из подземелий, давая короткий приказ. Слуги заспешили, будто их окатили кипятком. Он же направился вглубь дворца. Каменные коридоры, инкрустированные мрамором, всегда помогали ему думать — отражали мысли, словно зеркала, давали форму догадкам. Разумеется, она запала в его мысли. По коже разливалась смесь раздражения и любопытства. Она была опасной. Но не потому, что проклята. А потому, что живая, внутри, несмотря на то, что почти умерла.

***

      Он шёл один. По пустому коридору, в котором эхо от его шагов отдавало почти глухим стоном. Пальцы нервно дёргали край камзола, будто пытаясь сдержать раздражение, которое уже несколько дней подступало к горлу.       Атмосфера во дворце сгущалась — как воздух перед бурей. Всё тише, всё напряжённее. Даже птицы в саду пели короче. — Шехзаде. Мехмед остановился. Голос Искандера. Ни один человек во дворце не произносил это обращение с такой сдержанной твёрдостью.       Из тени колонн вышел он — высокий, плечистый, с лицом, будто высеченным из камня. Искандер Паша не был красив, но его нельзя было не запомнить: жёсткий, безукоризненно собранный, с острым взглядом, от которого слуги сбивались с ног. Усы были подстрижены аккуратно, волосы скрыты под лёгким темным тюрбаном, подчёркивавшим его чин. У него был тот вид, когда даже молчание звучит как приказ. — Не здесь, — тихо сказал он, и взглядом указал налево. — Не на глазах у стен.       Шехзаде молча пошёл следом. Галерея, куда они свернули, вела вглубь дворцовых помещений, в зону, где ступали только приближённые. Здесь пахло камнем и ладаном, было прохладнее — как в сердце зверя. — Что-то случилось, Паша? — Увы, да.       Искандер остановился у узкого окна, в котором пересекались решётки. Оттуда едва доносился шум сада. Его голос был глухим и вымеренным, будто каждое слово проверялось на вес. — Сегодня на рассвете была задержана незнакомая женщина в покоях вашей сестры, Михримах. В сундуке, за ширмой. Искала что-то. Слуги клянутся — раньше её никогда не видели. Ни гарем, ни служба при бани её не знают. Не из дворцовых. Не из гарема. У Мехмеда будто щёлкнуло внутри. — Где Михримах? — В безопасности. Была в бане. Девушка не успела навредить. Он сжал челюсть. — Её допросили? — Уже допрашивают. Но… молчит. Ни слова. Даже имени.       Они молчали. Мехмед смотрел в пол, будто видел сквозь камни. Его рука медленно потянулась к рукояти кинжала — просто чтобы ощутить холод металла. — Наследник знает? — тихо спросил он. — Нет. Я не сообщил. Мехмед взглянул на него. Искандер выдержал взгляд. — Почему? — Потому что если за этим стоит Айше-Инаи, и это попытка пробить Михримах — говорить с её сыном бесполезно. Я посчитал правильным — прийти к вам. Вы — не её. Вы — свои.       Слова были тихие. Но в них скрывалось нечто большее. Преданность, расчёт, опыт.       Шехзаде Мехмед сделал шаг, прижал кулак к подбородку. Мысли метались, как огонь на ветру. Ему хотелось вскрикнуть. Ударить стену. Но он был сын своей матери. Она учила молчать дольше всех. — Посадите её в темницу. — медленно произнёс он. — Отдельную. Ни с кем не говорить. Никого не пускать. Еду — раз в день. Воду — без вопросов. — Будет сделано. Паша посмотрел в окно. — Она… не похожа на безмозглую служанку. Лицо — умное. Спокойное. Что-то не так.       Мехмед закрыл глаза. Он не спал двое суток — и это начало сказываться. Голова гудела, как медный гонг, а в висках, будто кто-то бил с внутренней стороны. Но хуже всего было не это.       В голове крутилась она. Не шпионка. Не ведьма. Михримах. Его сестра. Его свет.       Он помнил — всё, до мелочей. Ей было семь, а ему одиннадцать. Летний вечер, после бани, когда она с мокрыми, пахнущими розовой водой волосами, как воришка, пробралась в его покои, на цыпочках, с зубастой детской улыбкой. Она засмеялась, прыгнув к нему в постель, будто пряталась не от нянек, а от самой реальности. — Ты не скажешь, что я здесь, да? — шептала она, щекоча его шею своими волосами, сморщив носик.       Он тогда закричал на няню. Встал, резким движением оттолкнув подушку, разозлившись — не на девочку, на взрослых. — Что, если она простудится? Ты голову ей сушила или книжки читала, пока она мокрая бегала?! В голосе было слишком много боли для одиннадцатилетнего мальчика. Но он уже тогда знал: она — его всё.       И с тех пор ничего не изменилось. Михримах всегда приходила к нему. В слезах. В смехе. В злости. Когда поссорилась с отцом. Когда сожгла платье. Когда услышала, что гарем готовят к смотринам. Только ему она шептала, что не хочет быть вещью. Что хочет знать языки, политику, карты.       Он учил её — по ночам. За закрытыми дверями. Он доставал для неё книги, которые не полагались девочкам. Он видел, как она растёт. Он видел, как в ней горит разум, острый, как лезвие. Она — не просто кровь. Она — его единственная родная душа в этом дворце. И теперь… Теперь кто-то копался в её покоях. В её сундуках. Тронул её письма. Её зеркала. Её тетради с потайными записями.       Всё внутри Мехмеда сжалось. Кто-то осмелился. Кто-то ступил туда, где ей должно быть безопасно. И если бы он только знал, кто прислал шпионку и зачем — растоптал бы, без сожаления. Даже если это был кто-то из семьи. Даже если это был Мурад. Даже если это была сама мать его старшего брата.       Грудь его тяжело поднималась. Он чувствовал, как ярость копится в пальцах, в шее, в языке. Он не был слаб. Он не был сентиментален. Но ради неё — он сожжёт гарем дотла.       Потому что если в этом дворце есть кто-то, кого он готов защищать до последней капли крови — это Михримах. Он шагнул к двери. — Скоро, Паша, темницы будут полны женщин. — Простите, шехзаде? Он развернулся, губы дрогнули в ядовитой усмешке. — Сама не заговорит… я помогу ей заговорить.       И пошёл прочь, шаг за шагом, тяжело, как будто каждый шаг отмерял зло, копившееся внутри.

***

      Дворец спал с приоткрытыми глазами. За окнами ещё дышал закат, но коридоры уже темнели — тени крались по мрамору, как слухи. Слуги шептались за занавесами, свечи догорали. В этот час ничего не должно было случиться. Но шаги шехзаде Мехмеда — быстрые, тяжёлые — нарушали ритм дворца. Он не шёл. Он возвращался.  Злой. Голодный. Молча рвущий на себе собственные мысли. Наконец его никто не остановил, не окликнул, наконец парень может отдохнуть.       Он распахнул дверь в покои — и не притворил. Словно сам воздух должен был почувствовать, в каком он состоянии. Один из евнухов дернулся от звука и сделал шаг к нему, чтобы спросить — не успел. Мехмед махнул рукой: — Вон.       Он остался один. Скинул кафтан — небрежно, как сбросил бы шкуру. Сел. Не на диван  — на край постели. Пальцы сжались в кулак.       Сначала — злость, на себя. На то, что она — эта девка, шпионка — сумела проникнуть так близко. В покои Михримах. Кровь закипала от одной мысли. Он бы сам её придушил, если бы не этот взгляд… Пустой. Ни слёз, ни мольбы. И всё равно — не покаялась.       Затем — Хасеки Айше-Иная. Убийственная, как яд. Красивая, как смерть. Он не верил ей. Не верил с детства. И сейчас, зная, что девушка молчит, Мехмед чувствовал — это была она. Только доказать нельзя. А Искандер был прав. Мехмед знал: если бы шпионка попалась Мураду, Иная бы уже вывела её из дворца с новым именем. С новой легендой.       Он тяжело выдохнул. Хотел бы выместить всё на чем-то — на ком-то. Разбить чашу. Кого-то ударить.       Но вместо этого в голове, будто шепот, будто слабый дым, скользнуло другое имя. Теодора.       Он сжал челюсть. Её лицо, её слова, как заноза — она не уходит. Не боится, не играет. Или… играет лучше всех. Он не мог понять, верит ей или нет. Но не мог и не думать. — Ужин в покои, — произнёс он резко, вызвав евнуха. — И… позовите её. Пленницу. Пророчицу. Называйте как хотите. Пусть сидит и ест, тут, передо мной. Ага замер. Лишь моргнул. — Шехзаде?.. — Выполняй. — Голос был тяжёлый, будто в нём сплелись усталость и угроза.       В покоях замелькали тени. Кто-то вышел за вином, кто-то за едой. Кто-то за ней, хоть и нехотя.       А он остался сидеть. С ощущением, что вот-вот снова услышит её голос — не здесь, а в голове. И на этот раз она будет говорить не загадками. А правдой, от которой не спрячешься.       Слуги провели её к нему, как жертву — нет, как гостью, за которой слежка скрыта под этикетом. На ней было простое платье, но походка оставалась той же — чуть медленная, будто в такт незримой музыке. С прямой спиной, с лёгкой улыбкой, как у той, кто идёт не на смерть — а на предсказанную встречу.       Он ждал. Уже сидел на подушке, на фоне окна, за которым сад тонул в полутьме. Свет от фонарей колебался, как дыхание зверя. Взгляд его был жёстче, чем обычно. Губы тоньше. Линия плеч — напряжённая. Он напоминал статую, которую забыли оживить.       Теодора вошла, словно тень растворилась в другой тени. Она остановилась — и впервые чуть склонилась в поклоне. Не из страха. Из вежливого вызова. — Ешь, — сказал он, не глядя. Или делая вид, что не глядит.       Она не ответила. Сделала глоток воды, медленно, как будто пробовала на вкус не напиток — а саму ситуацию. Потом подняла взгляд. Прямо. Спокойно. С каким-то странным, тёплым знанием. — Знаешь, почему птицы поют, даже когда их держат в клетке? — голос её был мягкий, почти шепчущий, но он рассёк воздух как шёлк. — Потому что у некоторых клеток — золотые прутья. И те, кто снаружи, мечтают быть внутри.       Мехмед не изменился в лице. Только чуть дернулась скула. — Загадка? — спросил он, почти пренебрежительно. — Напоминание. — она пожала плечами. — Ты сам поймёшь, но не сейчас. Позже.       Он смотрел. Не моргая. Он видел в ней не пленницу, не диковинку из далёких берегов.       Он видел огонь, затаившийся в золе. И впервые — не знал, погаснет ли он, или вспыхнет. И если вспыхнет — кого он сожжёт.