Арка 3. Глава 4: Ворота в новый мир

      Рассвет выдался холодным и бесцветным. Небо на востоке лениво отслаивалось от ночной черноты, обнажая жемчужно-серую подкладку, обещавшую день без единого намека на тепло. Воздух, пропитанный прохладой, был совсем не похож на тот, к которому я привык за эту бесконечную ночь — он не пах ни сырым бетоном, ни дешевой лапшой. Он пах слабым ароматом утренней росы на идеально подстриженной траве.       Мы с Асом стояли перед исполинскими воротами академии ЮЭЙ. Эти ворота были не просто барьером — они возвышались как стена из полированного металла, с гравировкой эмблемы академии в центре: стилизованный щит с буквами "U.A.", подсвеченный мягким голубым свечением от встроенных ламп. Ас выглядел уставшим, словно всю ночь таскал мешки с цементом, но его спина оставалась прямой, а в движениях сквозила все та же ленивая, хищная грация. Он коротко кивнул в сторону бездушного глаза камеры слева от ворот — маленького, черного устройства с красным индикатором, который мигнул в ответ. Мимолетная вспышка света сканировала его странное украшение, висевшее на цепочке у пояса. Массивная преграда с низким, мощным гулом отъехала в сторону, впуская нас в святая святых. Металлические панели скользнули по направляющим с тихим шипением, открывая вид на широкую аллею, усыпанную гравием, который хрустел под ногами.       Я шел на шаг позади, натянув капюшон своей старой зеленой толстовки почти на самые глаза. Под ним, на шее, покоилась радужная бандана Азриэля — ее знакомая, чуть шероховатая ткань была единственным якорем, удерживающим меня от того, чтобы окончательно раствориться в этом чужом, вылизанном до блеска мире. Руки я засунул глубоко в карманы потертых джинсов, где пальцы нащупывали мелкие крошки от вчерашней еды в бургерной. Безупречные газоны по бокам аллеи были ровными, как ковер, с редкими клумбами цветов — ярко-красные и желтые бутоны, еще не раскрытые полностью из-за холода. Сверкающие на утреннем свету фасады из стекла и стали отражали небо, создавая иллюзию бесконечного пространства. Идеальная геометрия дорожек, выложенных плиткой с антискользящим покрытием, вела прямо к главному входу, где стояли декоративные фонари на столбах, все еще слабо светившиеся после ночи.       Адреналин, гнавший меня по крышам и заставлявший сражаться на баскетбольной площадке, окончательно иссяк. На его месте осталась лишь оглушающая, свинцовая усталость. Каждый мускул ныл от воспоминаний о той драке, но я не позволял себе углубляться в это — сейчас было важно просто идти вперед, держа слово из пари. Голова была тяжелой, как будто набитой мокрым песком, и гудела от недосыпа. Я смотрел на огромное, футуристическое здание академии — его башни из стекла возносились вверх, с балконами и переходами, где уже мелькали силуэты ранних студентов, — и оно не вызывало ни благоговения, ни страха. Лишь апатию. «Что ж, по крайней мере, эта сверкающая клетка выглядит просторнее предыдущей», — пронеслось в голове, и я позволил себе слабую усмешку под капюшоном.       Когда мы поднялись на лифте, мой взгляд зацепился за него. Плюшевый, манящий, обитый темно-синей тканью диван в просторном холле, видимый сквозь панорамные стеклянные двери лифта. Диван не просто стоял там — он звал меня, окруженный низкими журнальными столиками с аккуратно разложенными брошюрами о академии и парой горшечных растений с широкими листьями. Он был сиреной, поющей сладкую песню о забвении, тишине и покое. Искушение было почти невыносимым. Мои ноги сами собой начали замедлять шаг, я стал отставать, словно меня тянула назад невидимая сила. Вокруг холла виднелись стойки с информационными экранами, мигающими приветственными сообщениями, и несколько стульев для посетителей, но диван казался самым уютным уголком в этом стерильном пространстве.       — Если я вам больше не нужен... — пробормотал я, скорее для себя, чем для Аса, — я, пожалуй, просто... найду тихий угол... на пару часиков...       Прежде чем я успел закончить фразу, сильная рука мертвой хваткой вцепилась в основание моего капюшона. Ас даже не обернулся — его движение было резким, без предупреждения или плавности. Он просто потащил меня за собой, как нашкодившего котенка, который пытался сбежать с визита к ветеринару. Его пальцы сжались крепко, но не больно — просто твердо, не давая шанса вырваться.       — Даже не думай, — его голос был хриплым от усталости и с трудом сдерживаемого раздражения. — Сначала разберемся с директором, потом будешь спать. У меня, знаешь ли, тоже есть планы на этот диван.       Именно в этот момент из дверей вышел он. Маленькая, безупречно одетая фигурка, похожая на гибрид мыши, медведя и еще бог знает кого. Он стоял посреди огромного холла, заложив лапки за спину, и на его мордочке играла вежливая, всезнающая улыбка. Холл был просторным, с высокими потолками, где висели современные люстры с LED-светом, отбрасывающими ровный, белый свет. Пол был выложен плиткой в шахматном узоре, а стены украшали панели с мотивационными плакатами о героях. Монстр. Мысль была мгновенной, инстинктивной. Но в ней не было ни страха, ни ненависти. Это была простая констатация факта. Такая же, как то, что Ториэль была монстром. Или Азгор. Или Санс. Это существо было не человеком. И от этого мне, как ни странно, стало легче. Спокойнее — среди всех этих людей, с их причудливыми способностями, он казался ближе.       — Аоминэ-кун, Чара-кун. Доброе утро, — его голос был спокойным и точным, как удар скальпеля, легко разрезающий тяжелый воздух нашей усталости. — Рад, что вы добрались без приключений. Хотя, полагаю, на сегодня приключений с вас уже достаточно.       Его взгляд скользнул по моей ссутулившейся фигуре и остановился на диване, к которому я все еще мысленно тянулся. В его глазах-бусинках блеснул веселый, понимающий огонек.       — Боюсь, без вас этот вопрос не решить, Чара-кун. Все-таки в академию поступаете вы, а не Аоминэ-кун. Хотя, я уверен, он был бы не прочь снова сесть за парту и наверстать упущенное из-за поведения.       Ас на это лишь устало фыркнул, наконец отпуская мой капюшон. Я пошатнулся, но устоял на ногах, потирая шею. Похоже, сон откладывается.       В просторном холле было тихо и гулко, как в большом зале ожидания. Каждый звук — наше дыхание, тихий шорох одежды — отдавался эхом от высоких потолков. Незу едва заметным движением лапки пригласил Аса отойти на пару шагов в сторону, к основанию массивной колонны, обвитой декоративными растениями в кадках. Я остался стоять посреди огромного, залитого холодным утренним светом пространства, чувствуя себя неуместно, как сорняк, проросший сквозь плиточный пол. Вокруг были стойки регистрации с компьютерами, за которыми никого не было в этот ранний час, и несколько автоматов с напитками, тихо гудящих в углу.       Я слышал их приглушенный разговор, но не вслушивался. Мне было все равно. Мое тело требовало сна, а душа — тишины. Я медленно подошел к стене, на которой висели стенды с фотографиями лучших учеников — улыбающиеся, полные надежд лица, смотрящие в светлое геройское будущее. Среди них была группа фото под надписью "Поколение Чудес": Аоминэ в центре, с его фирменной ухмылкой, окруженный друзьями в геройских костюмах — все они выглядели как выпускники прошлого года, с медалями и дипломами в руках. Я смотрел на них, но не видел там голубовласого парня, которого мы встретили после потасовки. Мне он показался сильным, да и с Асом они похоже были в ладах. А звали его… Куроко вроде. Он показался мне достаточно сильным, но почему его нет среди этих “Чудес”? Или просто камеры не могут его сфотографировать? Мысли были вязкими, как патока, и единственное, чего я хотел, — это прислониться к этой прохладной стене, сползти на пол и отключиться. Хотя бы на час. Но внимание упрямо соскальзывало к их беседе.       — Нам нужно уладить его правовой статус, — голос Незу был тихим, но в этой гулкой тишине я слышал каждое слово. — У мальчика нет семьи, нет документов. Для этого мира он — призрак. А призракам, как известно, не место в академиях. Ему нужен законный опекун.       Я почувствовал, как Ас напрягся. Его аура, до этого момента расслабленно-усталая, на мгновение вспыхнула, как костёр.       — Поскольку именно вы его привели и, скажем так, нашли с ним общий язык, — продолжил директор, — я хотел бы попросить вас выступить в этой роли.       — Вы издеваетесь, директор? — в голосе Аса прозвучал неприкрытое раздражение. — Я герой, а не нянька. И уж точно не опекун. Моя работа — ловить плохих парней, а не менять им подгузники.       — Именно потому, что вы герой, Аоминэ-кун, — мягко, но с несокрушимой логикой возразил Незу. — Вы уже взяли на себя негласную опеку над целым районом. Один заблудший подросток — это просто погрешность в статистике. — Он сделал короткую паузу, давая словам впитаться. — Я не приказываю. Я лишь предлагаю вам выбор. Вы, разумеется, можете отказаться. В таком случае мальчик отправится в государственную систему. Бумаги, комиссии, психологи... Бесконечные тесты и допросы. Уверен, ему там очень «понравится». Особенно с его... особенностями.       Я слышал, как Ас тяжело вздохнул. Это не была угроза. Это был просто расклад. Незу не играл краплеными картами — он просто показывал, что все карты в колоде проигрышные. Кроме одной. Его. Это был выбор без выбора.       — Какая морока... — наконец процедил Ас, и в этом слове была вся его капитуляция. — Ладно. Но все бумажки — на вас.       — Разумеется, — в голосе Незу прозвучало тихое, почти кошачье мурлыканье. Он выиграл этот раунд, даже не повысив голоса.       Они подошли ко мне. Ас выглядел так, словно только что проглотил целую тарелку лимонов. Он громко, почти вызывающе зевнул, прикрывая рот тыльной стороной ладони.       — Короче, парень. Поздравляю. Теперь ты официально моя проблема, — он посмотрел на меня сверху вниз, и в его темно-синих глазах плескалась смесь усталости и раздражения от безысходности. — Так что постарайся не доставлять лишних хлопот.       Я лишь лениво кивнул. Подрались, а теперь он мой опекун. Забавно.       — Что ж, теперь, когда мы все уладили, прошу в мой кабинет, — сказал Незу, обращаясь ко мне. Затем он повернулся к моему новоиспеченному "опекуну". — Аоминэ-кун, вы, должно быть, смертельно устали. Не могли бы вы подождать в приемной? Там есть отличный кофе, свежая пресса и, — он сделал многозначительную паузу, его взгляд снова метнулся к тому самому дивану, — очень удобное место для отдыха. Выбор за вами.       Ас ничего не ответил. Он просто молча развернулся и, не оглядываясь, пошел в указанном направлении. Шаги его были тяжелыми, резкими — он остановился на миг у дивана, как будто оценивая, а потом рухнул на него с тяжелым вздохом. Похоже, выбор был сделан задолго до того, как его предложили.       Кабинет директора Незу оказался полной противоположностью тому, чего я ожидал. Никакого показного величия или стерильной офисной обстановки — это было место, похожее на святилище эксцентричного, древнего ученого. Мы прошли по коридору от холла: полы здесь были покрыты ковровым покрытием с узором в виде геометрических фигур, заглушающим шаги, а стены украшали панели из дерева с выгравированными цитатами о героях и знаниях. Дверь в кабинет была простой, деревянной, с небольшой табличкой "Директор Незу". Когда он открыл её лёгким толчком лапки, внутри раскрылось пространство, пропитанное уютным полумраком.       Воздух здесь был прохладным и пах пылью старых фолиантов, тонким ароматом полированного дерева и чем-то еще, неуловимо-пряным, как забытые специи в дальнем шкафу. Стеллажи из темного дерева уходили под самый потолок, и тысячи книг в толстых переплетах стояли на них ровными, плотными рядами — некоторые с потрёпанными корешками, другие в идеальном состоянии, с золотым тиснением названий. Между полками висели карты мира, усеянные пометками, и диаграммы с формулами, нарисованными от руки. Это напоминало лабораторию Азгора, но там порядок был живым, творческим хаосом. Здесь же он был абсолютным, математически выверенным, почти пугающим в своем совершенстве — ни одной книги не сдвинуто, ни пылинки на полках.       На нескольких мониторах, расставленных на массивном столе из красного дерева, беззвучно сменяли друг друга сложные графики и диаграммы: линии данных, круговые диаграммы, карты с различными отметками на графиках. Рядом стоял небольшой шкафчик с лабораторным оборудованием — пробирки, колбы, даже микроскоп, — как будто директор иногда проводил здесь эксперименты. Но главным в этой комнате было огромное, от пола до потолка, панорамное окно. Оно превращало раскинувшийся внизу кампус в живую, дышащую карту, стратегический планшет, на котором маленькие фигурки людей двигались по своим, заранее прочерченным траекториям: студенты шли по аллеям с рюкзаками, преподаватели несли стопки бумаг, а вдалеке виднелись тренировочные площадки.       Я вошел, и впервые за это утро туман апатии, окутывавший мое сознание, начал понемногу рассеиваться. Здесь, в логове этого странного существа, было на удивление спокойно. Тише, чем в моей собственной голове — звуки снаружи приглушались толстыми стенами, и только тихое гудение мониторов нарушало тишину. Пол был покрыт мягким ковром, поглощающим шаги, а в углу стоял небольшой столик с чайным набором: фарфоровые чашки, заварочный чайник на подставке и коробочки с разными сортами чая, аккуратно подписанные.       — Присаживайся, Чара-кун, — Незу жестом указал на глубокое кожаное кресло, стоящее напротив его собственного. Кресло было большим, с высокой спинкой и подлокотниками, обитыми мягкой кожей, потертой от времени. — Чай? У меня есть превосходный гёкуро. Говорят, его тонкий вкус помогает прояснить мысли.       Я опустился в кресло. Оно с тихим, солидным вздохом приняло мой вес, обволакивая запахом старой кожи и лёгким ароматом воска для полировки. Незу двигался с плавной, ритуальной грацией, наливая в тонкие фарфоровые чашки дымящийся, изумрудно-зеленый напиток. Его маленькие, проворные лапки обращались с раскаленным чайником с такой уверенностью, что это завораживало — он держал его за ручку, не дрогнув, и пар от чая поднимался тонкими струйками, рассеиваясь в воздухе. Ни единого лишнего движения, ни одной пролитой капли. Это была не просто вежливость. Это была демонстрация контроля, как будто каждый жест был частью большего плана.       — Спасибо, — сказал я, принимая чашку. Она была теплой, но не обжигающей, с гладкой поверхностью и тонким ободком. От нее исходил тонкий, свежий аромат, похожий на запах скошенной травы и далекого моря, смешанный с лёгкой горечью.       Он сел напротив, в свое огромное кресло, в котором его маленькая фигурка почти терялась — оно было подогнано под его размер, с подушками для удобства. Незу сделал аккуратный глоток, его мордочка слегка сморщилась от удовольствия. Его глаза-бусинки внимательно, но без всякого давления, изучали меня поверх края чашки. Тишина длилась долго, но не была неловкой. Она была... оценивающей. Словно он давал мне время прийти в себя и одновременно сканировал, считывал каждую мою реакцию, каждое невольное движение мускула на лице. Я чувствовал себя не гостем, а редким экспонатом, который наконец-то доставили в коллекцию — но без угрозы, просто с интересом. Я сделал глоток чая, и его вкус разошёлся по языку: свежий, с ноткой умами, действительно проясняющий мысли, как будто смывая остатки усталости.       — Что ж, — наконец произнес он, отставляя чашку с едва слышным стуком фарфора о блюдце на столе. Его голос был мягким, но каждое слово имело свой вес, эхом отдаваясь в тихой комнате. — Добро пожаловать в ЮЭЙ, Чара-кун. Хотя, должен признать, ваш способ подачи документов на поступление был, мягко говоря, нетрадиционным.       Я чуть не подавился чаем — жидкость теплая, с лёгкой пенкой на поверхности. «Подача документов». Какое изящное, почти абсурдное определение для прошлой ночи: бегство из больницы, пари с Асом на площадке. Этот маленький монстр определенно умел облекать хаос в вежливые, бюрократические формулировки. Он смотрел на меня с веселым огоньком в глазах, ожидая реакции. И я понял — это был его ход. Приглашение. Он не угрожал и не допрашивал. Он предлагал сыграть по его правилам, в его мире из чаепитий и вежливых намеков.       Что ж, я всегда любил хорошие игры. Я поставил чашку на подлокотник кресла, где была небольшая подставка, и позволил себе откинуться назад, чувствуя, как кожа скрипит под весом.       На моем лице сама собой появилась легкая, кривая усмешка.       — В книгах, которые я читал, поступление в академию всегда описывалось немного иначе, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. Мой ход. — Но если будете составлять мое личное дело, в графе «достижения» можете так и написать: «Успешно проиграл пари профессиональному герою». Думаю, это произведет впечатление на преподавательский состав.       Незу издал тихий, почти беззвучный смешок — звук человека, который оценил остроумный ответ. Он откинулся на спинку кресла, и его поза стала чуть более расслабленной, лапки сложены на коленях. Смех эхом разнёсся по комнате, отразившись от стеллажей с книгами.       — Превосходно! Чувство юмора в твоей ситуации — признак недюжинной силы духа. Я это ценю. Но мне бы все же хотелось узнать о твоей... причуде. — Он сделал короткую паузу, словно взвешивая следующее слово, его взгляд скользнул по моей бандане на шее, но без нажима. — Формальности по твоему зачислению мы уладим, но мне, как директору, необходимо понимать, с кем я имею дело.       — Валяйте, — ответил я, делая еще один глоток чая. Напиток и вправду прояснял мысли, разгоняя остатки сонной пелены, и я почувствовал, как тело расслабляется в кресле. — У нас ведь, похоже, много времени.

POV Незу

      Его каламбур был превосходен. Идеальный защитный маневр, демонстрирующий интеллект и удивительную стойкость. Я позволил своему смеху заполнить короткую паузу — искренняя реакция была лучшим способом расположить его к себе. Мальчик передо мной был не просто интересным экземпляром, он был сложным, многослойным уравнением, и я сгорал от нетерпения найти его решение. Комната вокруг нас оставалась тихой: мониторы на столе продолжали мерцать графиками, отбрасывая слабые блики на стеллажи с книгами, а пар от чая всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с ароматом старой бумаги. Чара сидел в кресле напротив, его поза расслабленная, но глаза — внимательные, как у игрока, ждущего следующего хода.       — Формальности по твоему зачислению мы уладим, — сказал я, возвращаясь к деловому тону, и отставил свою чашку на блюдце с тихим стуком. Фарфор был гладким, с лёгким узором по краю, а стол между нами — широким, с разложенными папками и ручками, готовыми к работе. — Но мне, как директору, необходимо понимать, с кем я имею дело.       — Валяйте, — ответил он, и его готовность к диалогу подтвердила — первый ход был сделан правильно. Он сделал ещё глоток чая, и я заметил, как его плечи слегка опустились, — напиток действовал, разгоняя усталость.       Я решил начать с самого очевидного, внимательно наблюдая за ним. Мои глаза-бусинки фиксировали каждую деталь, а мозг уже строил гипотезы.       — Твоя способность создавать эти клинки... она врожденная?       — Потенциал — да. Думаю, он есть у каждого, — ответил он, и я мгновенно зацепился за эту фразу. Не "я родился с этим", а "потенциал есть у каждого". Универсальная теория. Его слова эхом отразились в тишине кабинета, где только тикали часы на стене — старомодные, с маятником, добавляющие ритм нашему разговору. — Но форма... клинки... это потребовало практики. Очень много практики. Нельзя просто захотеть и создать что-то стоящее. Нужно понимать, чего ты хочешь, чтобы воплотить Душу в нужной форме.       «Душу». Снова этот термин. Он говорил не о мускульной памяти или ментальной концентрации. Он говорил о подчинении нематериальной сущности. И его артикуляция... Я был почти уверен, что движения его губ не соответствовали японской фонетике, которую я слышал. Это было как эхо, переводимое напрямую в разум. Моя гипотеза требовала проверки. Я мысленно переключился на английский, продолжая смотреть на него поверх сложенных лапок.       — А есть ли у нее предел? Количество, размер, форма?       Ни единого намека на замешательство. Он воспринял вопрос как единое целое и, немного подумав — его взгляд скользнул к окну, где внизу по кампусу шли студенты, как фигурки на доске, — ответил. И я услышал его ответ на кристально чистом английском, хотя его губы двигались так же, как раньше.       — У каждой Души свой предел и своя специализация. Моя — Решимость. Она сильна в атаке, может усиливать тело, но она не бесконечна. Все зависит от воли. Чем я спокойнее, тем больше контроля. Чем... — он на мгновение замялся, потирая бандану, — ...чем громче эмоции, тем больше грубой силы, но она становится... неуклюжей.       Восхитительно. Он не просто обладал силой, он построил вокруг нее целую таксономию. Система "Душ", каждая со своей "специализацией". Решимость, атака, усиление тела... Это звучало как описание навыков из какой-то сложной ролевой игры. И он считал эту систему универсальной. Мой мозг уже начал выстраивать параллели: за окном виднелись тренировочные поля с барьерами, где студенты практиковали причуды — мог ли это вписаться? Если его "Решимость" (атака) — это один тип, то какие еще существуют? Может ли "причуда" Сотриголовы, ориентированная на нейтрализацию, вписаться в эту систему? Как он мог бы ее назвать? Гипотеза была безумной, но элегантной. Я сделал паузу, давая ему время на глоток чая, и воздух в комнате казался гуще от наших слов.       Теперь нужно было коснуться более темной стороны. Я переключился на немецкий, его строгая структура подходила для такого вопроса — точная, как формулы на моих мониторах.       — Понимаю. А та темная энергия, о которой упоминал Аоминэ-кун... это другая способность? Или та же, но в ином проявлении?       Он поморщился, словно я затронул болезненную тему. Его рука инстинктивно легла на радужную бандану на шее. Якорь. Символ. Что-то, что помогает ему сохранять контроль? Его реакция была лёгкой, но заметной — плечи напряглись, а взгляд на миг ушёл в сторону, к стеллажам с книгами.       — Это не другая способность. Это... искажение, — он произнес это слово с явным отвращением, и я услышал его на жестком, отрывистом немецком. — Это то, что происходит, когда моя собственная Решимость становится... грязной. Искажается чем-то уродливым. Это все еще моя сила, но... отравленная. Я стараюсь не доводить до такого.       «Искажение. Отравление». Он воспринимал это не как "второй режим", а как порчу. Это говорило о глубоком внутреннем конфликте и о стремлении к некой "чистоте" своей силы. Он не просто пользователь, он — хранитель своего пламени. И это пламя может быть осквернено. И снова термин "Решимость". Он произнес его с особым ударением. Это было не просто слово. Это было Имя. Имя его силы. Я кивнул, давая понять, что услышал. Чай у нас обоих уже закончился. Нужно будет заварить новый.       Я был абсолютно уверен. Это не причуда. Причуды — это часть ДНК, биологический механизм. То, о чем говорил он — это нечто из области философии, почти религии. И его способ общения это доказывал. Сонорус. Язык Души. Иногда почитать фантастику бывает полезно. Он транслирует смысл напрямую в душу, а мозг слушателя сам облекает его в ту языковую оболочку, которая активна в сознании. Это объясняло все: несоответствие движений губ, мгновенную адаптацию. Мои мониторы тихо гудели, отображая данные, но мой фокус был полностью на нём — на этой загадке в кресле напротив.       Оставался последний, контрольный тест. Для чистоты эксперимента и, признаться, просто ради элегантности. Я обратился к латыни, её древняя структура добавляла веса.       — Разумеется. Контроль — ключ ко всему, не так ли?       — Легко сказать, — криво усмехнулся он, и его ответ прозвучал в моей голове на языке Цицерона. Его усмешка была лёгкой, но искренней, и он откинулся в кресле, как будто наслаждаясь разговором. — Иногда контроль — это последнее, что у тебя остается, и первое, что ты теряешь.       Эксперимент был завершен. Результат превзошел все мои самые смелые ожидания. Этот мальчик был не просто новой фигурой на доске. Он был совершенно новой игрой, который играл по правилам, о которых никто, кроме меня, даже не подозревал. Я позволил себе небольшую паузу, давая ему возможность заметить, что что-то не так. Я видел, как в его глазах зарождается недоумение — лёгкое моргание, взгляд на мою мордочку. Он умен. Он почувствовал, что я не просто болтаю, а что-то делаю. Но он не мог понять, что именно. За окном солнце поднялось выше, освещая кампус мягким светом, но в кабинете царила та же спокойная атмосфера.       Пора было заканчивать партию.       — Спасибо за твои ответы, Чара-кун. Ты очень помог мне, — сказал я, снова возвращаясь к нашему общему, привычному японскому, и сложил лапки на столе. Мои глаза-бусинки, уверен, сейчас блестели от неподдельного, почти детского любопытства ученого, столкнувшегося с чудом. — И у меня остался лишь один, последний вопрос, прежде чем мы перейдём к скучной бюрократии.       Он отставил пустую чашку на подлокотник, его взгляд стал заинтересованным. Я подался вперед, сложив лапки на столе.       — Скажи мне, Чара-кун... А на каком языке мы сейчас говорим?