Арка 3. Глава 5: Трудоголик

      Сознание возвращалось неохотно, вытягивая меня из вязкой, бездонной тьмы, где не было ни снов, ни воспоминаний — только пустота, похожая на глубокий, восстанавливающий сон после слишком долгой смены, когда тело наконец сдаётся. Первым, что я ощутил, была не боль — целительная причуда Чиё работала безупречно, стирая следы переломов и ушибов, оставляя тело в состоянии, близком к новому, без даже намёка на вчерашнюю агонию. Нет, первым пришло странное, почти унизительное чувство скованности, как будто я был заперт в собственном теле, неспособный на простейшее движение. Воздух в палате был стерильным, с лёгким запахом дезинфицирующих средств — хлорки и спирта, — смешанным с ароматом свежих простыней, только что выстиранных. Тишина была почти полной, нарушаемая лишь мерным пиканьем какого-то аппарата — вероятно, монитора сердечного ритма, подключенного к моей груди тонкими проводами с присосками, которые слегка холодили кожу. Я попытался пошевелить рукой, чтобы протереть слипшиеся от долгого сна глаза, чувствуя, как веки тяжело поднимаются, а ресницы слипаются от сухости.       Рука не двинулась.       Я попробовал снова, приложив чуть больше усилий, напрягая мышцы предплечья и пытаясь согнуть пальцы. Тот же результат — ничего, кроме лёгкого сопротивления, как будто что-то удерживало меня. Легкая волна раздражения начала подниматься из глубин моего спокойствия, как прилив, который я привык подавлять годами дисциплины и самоконтроля — ведь в моей работе нельзя позволять эмоциям брать верх. Я открыл глаза полностью, моргая от яркого света ламп на потолке — белых, флуоресцентных, отбрасывающих ровный, холодный свет на всю комнату. Палата была стандартной для школьной клиники UA: белые стены с парой плакатов о гигиене и первой помощи, тумбочка с графином воды и стаканом, где плавали пузырьки воздуха, окно с жалюзи, пропускающими мягкий дневной свет, и койка с регулируемой спинкой, на которой я лежал. Похоже, что меня решили перевести из вип палаты больницы.       Наконец я увидел ремни. Широкие, прочные, до боли знакомые ремни из плотной ткани, чем то похожей на ту, из которой было сделано моё снаряжение, но была дополнительно усилена металлическими вставками для прочности и безопасности. Они охватывали мои запястья, лодыжки, торс, надежно приковывая меня к больничной койке, не давая даже сесть. Точно такие же, какими я сам распорядился связать двух подростков сутки назад — того сбежавшего мальчишку с ножами, который материализовал их из ниоткуда, и его случайного "сообщника", попавшего под раздачу. Ремни были затянуты профессионально, без лишнего дискомфорта — не натирали кожу, не пережимали кровоток, — но достаточно туго, чтобы не дать шанса на импровизацию или случайное высвобождение. Я почувствовал, как раздражение перерастает в лёгкое удивление — это было слишком абсурдно для реальности.       «Серьезно?» — пронеслось в моей голове. Мысли были на удивление ясными, без тумана от анестезии или остаточной травмы — Чиё знает своё дело, её поцелуи лечат не только тело, но и проясняют разум. — «Это какая-то дурацкая, несмешная шутка? Я же не буйный и сплю как мертвец, когда вырубаюсь, особенно после таких инцидентов».       Я методично проверил свое состояние, начиная с пальцев ног — они шевелились нормально, без онемения, — и поднимаясь вверх: лодыжки, колени, бёдра, торс. Всё работало, мышцы отзывались на команды, но ремни держали крепко. Руки, которые тот мальчишка сломал с такой пугающей легкостью — как будто они были соломинками, а не костями закалённого героя в полном защитном снаряжении, — были целы. Ни боли, ни отека, ни даже лёгкого покалывания, как после долгого сна в неудобной позе. Голова не гудела, зрение было чётким, без пятен или размытости, дыхание ровным, без хрипа. Никаких объективных причин для таких мер предосторожности не было — я не представлял угрозы, не был в бреду, не имел истории побегов из больниц. Я был в полном порядке, готов вернуться к работе, если бы не эти дурацкие оковы, которые сейчас казались скорее насмешкой, чем необходимостью.       Но в голове мелькнула мысль о вчерашнем — о том странном парне, Чаре, как его звали. Его "причуда" — материализация ножей, но та тёмная энергия, которая вырвалась потом. Я применил своё стирание, уставился на него своими глазами, активируя причуду, которая никогда не подводила. Но... ничего. Он не потерял силу, не ослабел — наоборот, продолжил атаковать, сломав мне руки. Почему? Я был слишком уставшим — три суток без нормального сна, кофе и адреналин вместо отдыха. Наверное, концентрация подвела, глаза не фокусировались как следует. Да, точно — усталость, вот и вся причина. Разберусь позже, когда отдохну... если отдохну.       «Значит, все-таки шутка», — заключил я, и в моей голове мгновенно возник образ виновника: маленькая, пушистая фигурка с хитрой улыбкой и бесконечным запасом манипуляций, сидящая в своём кабинете и потягивающая чай. — «И я знаю только одно существо с достаточно специфическим чувством юмора и достаточной властью, чтобы провернуть такое. Незу, это точно твоих лап дело. Ты всегда на шаг впереди, но это уже перебор».       Легкое движение бедрами, поворот кисти под нужным углом — я вывернул запястье так, чтобы ослабить давление на застёжку, — напряжение мышц пресса для создания люфта в торсе. Старые, отточенные до автоматизма навыки побега начали работать — уроки из академии, тренировки по выживанию, когда нас учили выкручиваться из любых пут, будь то веревки злодеев или ловушки на полигоне. Я вспомнил, как отрабатывал это часами, в поту и с потом, чтобы стать тем, кем стал — героем, который не сдаётся. Один из ремней на запястье с тихим щелчком ослаб, ткань слегка сдвинулась, давая пространство для манёвра — ещё пара секунд, и я был бы почти свободен, готов встать, одеться и разобраться в этой абсурдной ситуации. Пальцы уже чувствовали свободу, и я позволил себе лёгкую мысленную усмешку — даже в такой ерунде я не дам себя удержать.       Именно в этот момент комната слегка потемнела, как будто кто-то приглушил освещение в палате — лампы на потолке мигнули, а жалюзи на окне отбрасывали тени, делая пространство более замкнутым. На идеально белом потолке прямо над моей кроватью заплясали световые пятна — крошечные искры, похожие на статические помехи на старом экране, собирающиеся в когерентное изображение, как проектор, встроенный в потолок, активированный по таймеру или сенсору. Они быстро собрались в четкое, яркое изображение, с высоким разрешением, без помех или искажений — технология UA всегда была на высоте, особенно в руках Незу.       Появилась улыбающаяся мордочка Незу "во плоти", его глаза-бусинки блестели с той же хитрой искрой, что и в реальности. Он сидел в своем кресле, элегантно держа в лапках чашку дымящегося чая. Фон за ним был размыт, но я безошибочно узнал интерьер его кабинета: стеллажи с книгами, мониторы с графиками, окно с видом на кампус. Это была запись, заранее подготовленная, с идеальной синхронизацией — Незу всегда думал наперёд, и это видео было тому доказательством.       — Айзава-кун! Доброе утро! Или уже день? — его голос, бодрый и до неприличия веселый, заполнил палату через скрытые динамики, встроенные в стены или потолок, эхом отражаясь от белых поверхностей и создавая иллюзию, будто он здесь, в комнате. Звук был чистым, без искажений. — Надеюсь, ты хорошо выспался. Исцеляющая Девочка сказала, что ты был совершенно истощен. Ты выглядел так, будто не спал неделю — а зная тебя, это вполне возможно. Твои круги под глазами могли бы послужить мишенями на тренировочном полигоне.       Я прекратил свои попытки освободиться — ремень на запястье всё ещё был ослаблен, но я замер, молча уставившись на голограмму. Раздражение сменилось смирением: конечно, он всё предусмотрел, включая момент, когда я попробую выбраться. Датчики в ремнях, камеры в углах палаты — или просто его интуиция, которая всегда на шаг впереди всех нас. Я лежал, чувствуя, как простыня под спиной слегка мнётся от моего веса, и ждал продолжения этой фарсовой лекции.       — Вижу, ты уже оценил наши новые протоколы безопасности для особо ценных пациентов, — продолжил он, делая маленький, изящный глоток из чашки, пар от которой клубился в воздухе, создавая лёгкую дымку на голограмме. Его мордочка слегка сморщилась от удовольствия, как будто чай был идеальной температуры. — Мы решили, что после недавних событий стоит проявить дополнительную осторожность. Никогда не знаешь, кто может попытаться сбежать, верно? Особенно если этот "кто-то" — упрямый герой, который игнорирует собственное здоровье и предпочитает патрулировать улицы вместо того, чтобы дать телу восстановиться.       Его тонкий, издевательский намек был очевиден — он знал, что я почти выбрался, и это было частью игры. Я почувствовал лёгкий укол раздражения: ремни были не просто мерой предосторожности, а его дурацкой иронией.       — А теперь к делу, — Незу поставил чашку на невидимое блюдце с тихим стуком, который эхом отозвался в палате, и его тон стал чуть серьезнее, хотя улыбка так и не сошла с лица — она была фирменной, с блеском в глазах-бусинках, как у шахматиста, сделавшего мат. — Айзава-кун, я проанализировал твой рабочий график за последние несколько месяцев. И пришел к выводу, что он абсолютно нелогичен и контрпродуктивен. Ты патрулируешь ночи напролёт, берёшь на себя все сложные случаи — вроде вчерашнего с тем странным подростком, — и при этом едва находишь время на сон. Это не героизм — это самоуничтожение. Поэтому, в качестве директора и твоего непосредственного начальника, я официально отправляю тебя в двухнедельный оплачиваемый отпуск. Немедленно. Без права на апелляцию.       Я открыл было рот, чтобы возразить — слова "Это невозможно, у меня дела с теми мальчишками" уже вертелись на языке, — но голограмма Незу подняла лапку в предупреждающем жесте, как будто предвидела мою реакцию, её движение было плавным и точным.       — И это не обсуждается. Все твои дела уже переданы. Патрули распределены между другими героями — я лично проверил расписание, чтобы не было пробелов. Я даже, — он сделал драматическую паузу, наклоняясь ближе к камере, так что его мордочка заняла больше пространства на голограмме, — отключил твой персональный доступ к школьным системам безопасности и полицейским базам данных. Можешь считать себя... на каникулах. Полностью отрезанным от работы. Наслаждайся свободой, Шота. Прогуляйся, почитай книгу — не отчёт, а что-то нормальное. Может, даже попробуй хобби.       Он снова взял чашку, сделав ещё один глоток, и его взгляд стал чуть мягче, но всё так же хитрым, как будто он читал мои мысли через экран.       — И еще один момент. Если я или мои... скажем так, маленькие помощники — камеры, дроны, коллеги, — заметят, что ты пытаешься работать, расследовать что-то или просто появляешься в радиусе километра от любого инцидента, который не связан с выбором мороженого в парке или кофе в тихом кафе, то следующий твой отпуск пройдет на прекрасном, уединенном, необитаемом острове. Без гаджетов — телефон конфискую. Без кофе — только вода и кокосы. И, — он пристально посмотрел на меня, глаза сузились в игривой угрозе, мордочка наклонилась, — без твоего любимого спального мешка. Представь: две недели на песке, без укрытия. Я понятно излагаю? Не заставляй меня прибегать к таким мерам — это будет неприятно для нас обоих, но необходимо для твоего же блага.       Голограмма весело подмигнула мне — один глаз закрылся в комичном жесте, — рассыпалась на тысячи световых частиц, как фейерверк из искр, мерцающих в воздухе палаты, и исчезла, оставив потолок снова идеально белым и пустым. В наступившей тишине раздалась серия тихих щелчков — все ремни одновременно отстегнулись, как по команде, и упали по бокам койки, ткань мягко шурша по простыне. Я остался лежать, глядя в белый потолок, чувствуя, как раздражение сменяется смирением — или, скорее, признанием поражения. Абсолютное, безоговорочное поражение. Незу всегда выигрывал — его стратегии были как шахматная партия, где он просчитывал на десять ходов вперёд, а я, со своим упрямством, всегда попадался в ловушку. Но в этот раз... в его словах была правда. Я устал, тело кричало об этом, даже если разум отказывался признавать — три суток без сна, и вчерашняя драка стала тому подтверждением.       Дверь в палату со скрипом открылась — старые петли слегка заскрипели, нарушая тишину, которая повисла после исчезновения голограммы, и в проеме показалась знакомая фигура Исцеляющей Девочки, Чиё Шузенджи. Она была в своём обычном белом халате, с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок, и строгим взглядом за тонкими очками в металлической оправе, которые слегка съехали на кончик носа. В руках у нее был поднос с чем-то, что уныло пахло больничной кашей — овсянкой, судя по виду, с парой кусочков яблока и ложкой, торчащей из миски, — и аккуратно сложенная стопка моей гражданской одежды: чёрная рубашка с длинным рукавом, брюки, шарф, который я всегда ношу, чтобы скрыть шею, и даже мои ботинки, стоящие на полу у двери. Она посмотрела на меня, потом на отстегнутые ремни, свисающие по бокам койки как бесполезные ленты, и в ее глазах, полных старческой мудрости и лёгкой иронии, блеснули смешинки — она явно была в курсе всей этой комедии, возможно, даже помогла Незу с установкой.       — Проснулся, трудоголик? — ее голос был, как всегда, ворчливым, но теплым, с ноткой бабушкиной заботы, которая всегда сквозила в её манере, даже когда она отчитывала героев за глупости. Она вошла в палату, шаги её лёгких туфель мягко стучали по линолеуму пола, и поставила поднос на тумбочку у койки, где уже стоял графин с водой и мои личные вещи — телефон, ключи, пустой стакан. — Как спалось в объятиях безопасности? Не слишком тесно? Я слышала, эти ремни — последняя модель, с датчиками и всем прочим. Незу настоял, чтобы протестировать на тебе.       — Очень смешно, Чиё-сан, — мрачно ответил я, садясь на кровати и потирая запястья, хотя они и не болели — кожа была гладкой, без следов, благодаря её причуде. Я чувствовал себя немного глупо, сидя здесь в больничной пижаме, которая была слишком тонкой и пахла стиральным порошком, но по крайней мере тело слушалось, мышцы отзывались без задержки. — Это его рук дело, я прав? Незу решил поиграть в надзирателя? Или это ваша общая идея — приковать меня, чтобы я не сбежал на патруль прямо из койки?       — Он заботится о тебе, Шота. Просто... по-своему, — она ответила, скрестив руки на груди и прислонившись к стене у окна, где жалюзи слегка шелестели от сквозняка. Её тон был твёрдым, но с лёгкой улыбкой в уголках губ — она видела слишком много героев, которые доводили себя до края, и я был не первым в этом списке. — И он прав. Ты довел себя до ручки. Три суток без сна, патрули, драки — если бы тот мальчишка ударил чуть сильнее, или если бы ты не успел активировать свою причуду, я бы тебя так быстро на ноги не поставила. Ты выглядел как выжатый лимон — бледный, с кругами под глазами, которые могли бы конкурировать с моими. Сколько раз я тебе говорила: герои — не машины, им нужен отдых. Но нет, ты всегда "ещё один случай, ещё одна ночь".       Я взял ложку с подноса — она была холодной, металлической, с лёгким налётом от стерилизации — и зачерпнул кашу. Она была безвкусной, как всегда в больницах: пресная овсянка, слегка теплая, с кусочками яблока, которые добавляли кислинку, но не спасали ситуацию. Я ел механически, зная, что спорить бесполезно — Чиё не потерпит отговорок, особенно после Незу. Каждый глоток давался с трудом, не от вкуса, а от бессилия перед их комбинированной "заботой", но тело нуждалось в энергии, и я заставил себя проглотить.       — Что с мальчиками? — спросил я, глядя в тарелку, чтобы не встречаться с её взглядом — миска была белой, пластиковой, с лёгкими царапинами от многократного использования. — Сбежавший... и тот, второй? Они в порядке? И что с тем "причудой" — она была странной, Чиё-сан. Моя стирание... оно сработало, но не полностью. Наверное, из-за усталости — три дня без сна, концентрация на нуле. Нужно проверить, чтобы не упустить.       — Это тебя больше не касается, — ее тон стал строгим, как у учительницы, отчитывающей ученика за лишние вопросы, и она шагнула ближе, поправляя очки на носу. — Тебе приказано отдыхать, и это значит — полностью отстранён от дел. Скажу лишь, что все под контролем. Директор лично занимается этим вопросом — о мальчике позаботятся, уже даже опекун нашёлся, чтобы всё было по закону. А остальное... ну, это уже не твоя забота. Принудительный отпуск — это принудительный, Шота. Никаких расследований, никаких "нужно проверить". Ешь давай, и собирайся. Тебя выписывают через полчаса. Никаких отговорок — или я сама свяжу тебя ремнями и отправлю домой на носилках.       Я молча доел кашу, чувствуя, как каждый глоток даётся с трудом — не от вкуса, а от бессилия перед их упрямством. Опекун для того парня? Звучит как типичный Незу — всё под контролем, всё по плану. Но что-то в этом мальчишке не давало покоя: его ножи, тёмная энергия, то, как моя причуда скользнула мимо. Усталость, да — три суток на ногах, кофе вместо сна, адреналин вместо отдыха. Это объясняет, почему стирание не было идеальным. Ничего сверхъестественного, просто моя ошибка. Спорить было бесполезно. Не только с Незу, но и с ней. Она была единственным человеком, перед которым пасовали даже самые упрямые герои — её причуда лечила тело, но её характер ломал волю, и я знал, что если продолжу настаивать, она просто добавит мне "лечебный" поцелуй и уложит обратно.       Переодевшись в свою привычную черную одежду — ткань была свежей, выстиранной, без следов вчерашней драки, рубашка мягко легла на плечи, брюки сели как влитые, шарф обвился вокруг шеи, давая ощущение защиты, — я встал у койки, проверяя карманы: телефон на месте, но, как обещал Незу, доступ к базам был заблокирован, экран показывал только время и погоду. Чиё наблюдала за мной, сложив руки, и в её глазах была смесь удовлетворения и заботы — как будто она выиграла маленькую битву за моё здоровье. Палата казалась теперь ещё более стерильной: запах каши смешался с дезинфекцией, поднос стоял пустым на тумбочке, ремни аккуратно свернуты в углу. Я был готов уйти, но внутри всё ещё бурлило лёгкое сопротивление — отпуск? Две недели без работы? Это звучало как пытка, но, возможно, необходимая.