Пролог.

Льющийся дождь не может заставить Хазан хотя бы немного перестать злиться. Гнев затопляет внутренности снова и снова, и даже счастливое воссоединение с Эдже и Ясином не помогают сейчас. Хазан стоит под дождём, чуть укрытая ветровкой, капли стекают по лицу, а прямо напротив находится тот, кто заставил пережить Хазан худшую ночь в её жизни… — Если бы ты ответила на все вопросы, ничего этого бы не случилось, — рявкает Эгемен, каменная глыба, которая заставляет Хазан ненавидеть слишком всепоглощающе. — Ты — никто и ничто для меня, чтобы я тебе что-то объясняла, — ярость Хазан превращается в что-то замороженное и пустое. Будто бы внутри неё — пустота, и между ними с Эгеменом — только пустота, — мне плевать, что ты думаешь, я сама знаю правду. — Гордость стоит того, чтобы молчать, маленькая Госпожа? — Ягыз повторяет это прозвище, и звук удара после пощёчины слышно даже сейчас, посреди бури и хаоса. Хазан больше не сдерживается, ударяет хлёстко и больно, с той самой нестерпимой-несокрушимой яростью, которая теперь вечно живёт в венах, в крови, в сердце. Хазан против насилия, но не здесь и не сейчас. Эгемен снова разворачивается прямо к ней, в глазах — огонь, только огонь — холодный, на этот раз огонь словно специально не даёт вздохнуть. Никогда Хазан не чувствовала такого сочетания ледяной ярости и жестокости, только здесь и сейчас… — Гордость — важнее всего, — шипит Хазан. Он перехватывает её руку и бесцеремонно тянет к себе. Единственный человек, рядом с которым Хазан может чувствовать, что он — сильнее неё, это не пугает, но заставляет считаться с неведомой силой старшего Эгемена, — тебе этого не понять. — Почему ты пришла в тот номер? — снова вопрос, холодным тоном, но с большой заинтересованностью, — что ты там делала? Почему так яростно реагируешь на мои обвинения, если ты сама там была? Что не бьётся в этой истории?! Разъярённые, они стоят под дождём в сумерках. Эдже и Ясин сидят в машине Эгемена и согреваются после их кошмарного побега. Ягыз вернулся в дом, чтобы забрать телефон, и они остановились с Хазан неподалёку от машины, чтобы… что? Чтобы стоять сейчас мокрыми, уставшими, грязными и озлобленными друг на друга, но решившими довести дело до логического финала? Хазан вглядывается в его лицо, снова и снова чувствуя, как ярость опустошает её, как ярость убивает все чувства и оставляет после себя в душе лишь пепел. Бессилие. Ненависть. Боль. — Туда должна была пойти Эдже, — правда слетает с губ Хазан на автомате, почти что против воли, буквально — против здравого смысла. Один раз, только один раз она ещё раз скажет своё слово, но дальше — навсегда закроет для себя эту страницу под названием «Ягыз Эгемен». Вычеркнет, выжжет из себя калёным железом правду о той ночи — и перевернёт страницу, — моя сестра. Чтобы поговорить с твоим братом о конкурсе, уговорить дать второй шанс. Я запретила и пошла вместо неё… Чтобы ей… не пришлось идти туда одной. Ягыз Эгемен выглядит ошеломлённым. Моргает один раз, потом — второй раз. Чуть машет головой, словно пытается понять что-то недосягаемое, молчит. Вода стекает и по его щекам, они оба давно уже насквозь промокли, но не могут сделать ни шага к машине, потому что всё меняется навсегда. — И ты пошла туда вместо… сестры? — голос Ягыза деревянный, потому что он… чудовищные догадки начинают скапливаться на краю разума, догадки о том, что… Что Синан сказал и сделал… Что Хазан настолько глупа?! Что… — почему в таком виде? Ночью? В коротком платье?! Ты понимаешь, как ты выглядела в моих глазах?! — Я выглядела так в твоих глазах, потому что ты такой мерзавец, использующий женщин, — шипит Хазан в ответ, но одновременно чувствует чудовищное освобождение от напряжения. Словно сказала правду этому мерзкому и отвратительному человеку — и стало дышать легче. Поверит он или нет — его дело, но душа стала… свободнее, — Синан бы никогда, например, так не подумал и я… — Синан мне и сказал так с тобой обойтись! — рявкает Ягыз в таком бешенстве, что на мгновение становится страшно. Руки мужчины сжимаются в кулаки, ярость бежит по венам, злость раздирает разум, мысли путаются, но наконец-то! — вот она правда, лежит на поверхности, такая неприятная и мерзкая, но — правда, — он знал, что там будет девушка… и сказал мне проучить её. Тишина. — Что? — впервые голос Хазан такой… сломленный. Оглушающие слова старшего Эгемена не сразу осознаются, но после — боль. Будто бы кто-то в физической реальности ударил Хазан в грудь, и там стало болеть — тупо и безнадёжно. Безжизненно. Больно. А потом — трудно дышать, в глазах снова начала появляться влага, только теперь это был не дождь, — нет… Синан не мог… Он бы так не сказал! Он не такой… Ты лжёшь… Только вот внутренний голос словно противно ноет, подсказывая — это слишком изощрённо для лжи, и очень похоже на… — Мог! — припечатывает Ягыз, и его ярость буквально осязаема, — уж не знаю, что ты там себе придумала по поводу Синана, правдивы твои чувства или нет, но сними уже розовые очки, девушка из реального мира! Хочешь правды? — Ягыз действительно чудовищно зол, потому что Синан во всем виноват, потому что из-за Синана он попал в эту жуткую кашу, из-за Синана он снова и снова занимается проблемами этой семьи Чамкыран, из-за Синан натыкается на этих женщин снова и снова, — вот тебе правда: Синан сказал мне пойти в тот номер мотеля и продемонстрировать бедной девочке, что за деньги нужно платить! Синан сказал мне, что там будет девушка, которой будет торговаться её мать и что я должен… проучить её. Я и пришёл, увидел тебя и подумал, что ты и есть та меркантильная дешёвка! Вот как было дело, Хазан Чамкыран! Хазан оглушена. Чуть прикрывает глаза в полном, безоговорочном поражении. Крах. Ужас. Страх. Боль. Разочарование. Мерзкий Ягыз Эгемен сказал ей той ночью столько ужасных слов, ударял её снова и снова, даже вот и сейчас, например. Но теперь вектор начала словно сменился, и Хазан вдруг видит, что за фигурой её обидчика появилась вторая… Синан. Её возлюбленный. Тот, кого она видит и чувствует в своих мечтах, тот, чей образ всегда был с ней, в голове, в сердце, в планах. Синан… не может быть таким! Он… Ягыз, кажется, пришёл в себя первым. Ладони разжались, он обошел вокруг, сделав по несколько шагов в обе стороны. В голове тоже начала наконец-то складываться картинка правды, пусть эта картинка и давала ему понимание того, что Ягыз Эгемен очень давно уже не чувствовал… Он ошибался. Он действительно ошибался. Девушка напротив него не была проституткой. Девушка напротив него не была меркантильной. Девушка напротив него не была охотницей за богатым парнем или мужем. Девушка напротив него просто хотела оградить сестру от предприимчивой матери, и попала не в то время и не в то место. Девушка напротив него… была влюблена в Синана?! Поэтому решила пойти в номер, чтобы познакомиться с ним? Хазан выглядит какой-то странно притихшей. Она и действительно притихла, а потом чуть приоткрыла рот, пытаясь не скатиться в рыдания. Плакала сильно и навзрыд только раз, когда умер отец, а потом — больше никогда. Но вот сейчас в горле будто бы встал комок и хотелось закричать что есть силы, чтобы выплеснуть из себя эту боль и унижение — выплеснуть и отключиться. Закрыть глаза и провалиться в беспамятство, а проснувшись после такого — забыть обо всём, что случилось. — Значит, ты пришла вместо сестры, чтобы защитить её, а я пришёл вместо брата, не зная, что вообще происходит, — жёстким тоном подводит какие-то итоги Ягыз, — ты ждала не меня, а я не знал, кто там будет. Потом всё это произошло, но знаешь, если ты винишь меня, то помни, что Синан сказал мне «проучить» незнакомую девушку, что я найду в номере мотеля. Пусть всё будет по-честному. Хазан делает шаг в сторону машины и буквально чуть не падает. Ноги резко стали слабыми и будто бы больше не слушаются, а сама она — как безжизненная оболочка здесь и сейчас. Только этот мерзавец успевает её подхватить за руку и чуть придержать, чтобы она не потеряла равновесие. Потом Хазан понимает, что он чуть её трясёт, тянет за собой, и они начинают двигаться к машине вместе. Почему-то даже всё равно, хочется уснуть и не просыпаться. Хочется никогда не знать этих Эгеменов, ни Ягыза, ни Синана. — Поехали уже отсюда, — твёрдо говорит Ягыз, но в его голосе больше нет злости или презрения, только усталость или некоторая обреченность. Он буквально доводит её до машины и открывает дверцу, Хазан садится на переднее сиденье, словно безжизненная кукла, и закрывает глаза. Вот бы заснуть сейчас и очень долго не просыпаться. Отныне больше ничего не будет так, как прежде.