1

Итак. Душенька вздыхает. Первое, что он видит, когда входит в квартиру — труп Обсидиана под потолком. Вообще-то, это уже восьмой за неделю. Душенька сбрасывает сбившуюся чëлку, недовольный ей гораздо больше, чем громадным телом, которое непонятно каким образом ещë не надорвало верëвку. "Вот не выдержу, и побреюсь налысо, — рассуждает Душенька, привычным движением перерезая натужно скрипящие волокна канцелярским ножом. — И буду ходить, весь из себя красивый, ухоженный... Подумаешь — с утра мокрой тряпочкой по голове прошëлся, и всë." Тело грохается на пол, и тревожный зверëк в груди вздрагивает: на этот раз что-то изменилось. Обси бухнулся не как тюфяк сена, а, наконец, как реальный человек, который что-то весит. И весит не просто "что-то", а пол тонны как минимум. Душенька наклоняется, сгибаясь пополам, и с видом юного натуралиста аккуратно тыкает друга ботинком в бок. Обси дëргается пару раз, и переворачивается со спины на живот. Слышится жалобный хруст позвонков. — Проснулся? — дружелюбно уточняет Шуша, как будто человек перед ним только что не пытался в очередной раз покинуть этот мир. — Ньееее... — тянет Обсидиан, и тут же закашливается. Делать это лицом в пол не очень удобно. — Я, эфо... Явык пвикуфил похову... Или вафкуфил. Душенька вздыхает. Кивает, разгибается обратно, макушкой — не к солнцу, а к серому, богомерзкому картону, который у них вместо неба — тянется, выпрямляется, сам позвонками пощëлкивая(но уже гораздо более щадяще и нежно), и топает на кухню, которую уже сжигать пора от количества тараканов там. За ножом покрупнее. Спустя пол часа они имеют загаженный линолеум, который ещë предстоит оттирать, три попорченных ножа, и один (почти) целый обсидиановский язык, который они потом хотят кошкам подвальным скормить. — И всë-таки, я тебе говорю: другое надо что-то пробовать, а не тупо вешаться! — пытается объяснить своему другу Шуша. — Резаться я уже тоже пытался, — вздыхает Обси, устраиваясь максимально прямо, чтобы позвоночник (и особенно шея) заросли под правильным углом, а не как всегда. — И топиться, и травиться, и сбрасываться... — Ой, не напоминай, — Душенька крутит в руках искалеченное лезвие, и морщится так, как будто ему в глаз брызнули муравьиной кислотой. — Мне тебя потом от асфальта отскребать ну совсем не понравилось. И вообще, я тогда на смену опаздывал. — Как легко ты подстраиваешься под этот мир, — грустно вздыхает Обси. Глаза у него теперь совсем не как у дохлой рыбы, а свои собственные, настоящие. — А должно ведь быть наоборот... — Уж кто бы говорил, — качает головой Шуша, поднимаясь и вышагивая за тряпкой, чтобы в луже из засыхающей кровищи не сидеть. — Сколько раз тебе талдычил: своим немым протестом ты нас отсюда не вытащишь! Ясно же, что нам куда-то двигаться надо. А есть ведь тоже стоит, да? Слишком много энергии на языки да позвонки не потратишь, питаться надо. Причëм желательно не так чтобы плохо, потому что новый желудок себе создать — дело тоже гиблое... Ну, короче, ты меня понял. — Да понял я, понял, — настоящие глаза теперь стали как у побитого щенка, коих Душенька замечал в слишком большом количестве у подножия их странно смешного серого дома. — Да только вот кто меня такого возьмëт, а? Все ведь просят маску снять, а я что, могу по-твоему? — Нуу, ты, в теории, можешь, — с сомнением тянет Душенька. — Вот именно, что в теории! Я так в прошлый раз бедную старушку до инфаркта довëл, — веселье в голосе Обси слишком плохо сочетается с возмущением, и этот звуковой коктейль заставляет Шушу нежно ухмыльнуться. — И потом ещë от тех странных мужиков откупаться.. Как их там.. Купы, что ли? — Копы, — поправляет Душенька. — И вообще-то правильно не копы, а полицейские. Надзиратели, если тебе так проще. — А тебе не проще? — Нет. Это же другой мир, с другими правилами. И я им должен следовать. В других мирах другие правила, другие названия. А здесь — такие. — А вот у меня — свои правила, — гордо сообщает Обсидиан, тыча кривым и плохо сросшимся пальцем в грудь. — Такие, каких ни в одном мире в полном наборе нету. И, сравнивая их с правилами ЭТОГО мира, могу с полной уверенностью заявить: этот мир — та ещë срань. Последнее слово от как бы сплëвывает сквозь маску, и оно неприятно отскакивает от стен прямо в Душеньке в затылок. Улыбка ползëт углами вниз. Обси видит это, и в примирительном жесте обхватывает чужое лицо своими ручищами: шероховатыми, горячими, и чуть-чуть даже колючими. — Не волнуйся так, Шушенька, — бормочет он, поблëскивая глазами. — Выберемся обязательно, и кладбище твоë проверим точно, и к овечкам забежим... — И фей проведаем? — хмыкает Шуша, не находя в себе и грамма силы для сопротивления чужим ласкам. — Обязательно, — гордо кивает Обсидиан. Он, чуть-чуть одумавшись, стягивает с себя маску, и подмигивает ему всеми четырьмя глазами сразу. — А если и не получится... Давай местных кошмарить? — ... А давай.