Часть 1

Воздух на Олухе всегда был пропитан запахом моря, дымом от очагов и острым предвкушением приключений. Но для Иккинга Кровожадного Карасика III и Астрид Хофферсон, каждая его молекула была наполнена чем-то большим – невысказанными обещаниями, безмолвными заверениями и той особенной, почти осязаемой нитью, что переплела их судьбы в единое целое. Их любовь, подобно Беззубику и Громгильде, была свободной, могучей и непоколебимой. Она не нуждалась в постоянных доказательствах, она просто была, словно дыхание, словно биение сердца. Сквозь годы неустанных трудов по перестройке мира, через бесчисленные испытания, кровопролитные битвы и общее восхождение к вершинам вождества, их чувства лишь крепли. Они стали тем самым нерушимым фундаментом, на котором они строили не только свои жизни, но и будущее всего Олуха и тех, кто последовал за ними на Драконью Кромку. Каждое их утро начиналось с привычных, ставших почти священными ритуалов. Астрид, всегда собранная, неутомимая и целеустремленная, была первой, кто будил Иккинга. Иногда это был легкий, но настойчивый тычок в бок, иногда – если он особенно крепко спал, растворяясь в редких минутах покоя – это был прохладный душ из брызг от крыльев Громгильды, шутливо пролетающей мимо его окна. Его сонная улыбка, её легкая, чуть насмешливая усмешка в ответ – это было их личное, неповторимое приветствие новому дню, их безмолвное обещание быть рядом, несмотря ни на что. Затем наступал совместный полет над изрезанными фьордами, где их драконы, казалось, парили не просто в бескрайних небесах, а в их общей, нераздельной мечте. Крылья Беззубика и Громгильды рисовали в воздухе идеальные, синхронные круги, отражающие их владельцев – идеальное взаимопонимание, не нуждающееся в громких словах. Они смеялись, их голоса сливались с ветром, они подначивали друг друга в головокружительных пируэтах, а порой замирали высоко в небе, позволяя лёгким прикосновениям рук говорить за них куда больше, чем любые признания. Будни вождя Олуха и его правой руки были переполнены заботами, тяжесть которых с каждым днем нарастала, словно снежный ком. Организация патрулей, постоянные дипломатические встречи с соседними племенами, требовавшие неимоверной выдержки, обучение нового поколения наездников, которые должны были стать их будущим, и, конечно же, неугасающая, постоянно нарастающая угроза от охотников на драконов – все это неумолимо ложилось на их молодые плечи. Иккинг, со всей своей проницательностью, мудростью и порой слишком большой чувствительностью, часто обращался к Астрид за советом. Она была его голосом разума, его непоколебимой поддержкой, той самой каменной стеной, в которую он мог опереться, когда собственная уверенность начинала давать трещину. Её практический склад ума, её несгибаемая решимость и умение принимать быстрые, чёткие решения идеально дополняли его творческий подход и порой излишнюю задумчивость. Они были идеальной командой, практически единым целым – как на поле боя, где их жизни зависели друг от друга, так и в жизни, где их души были сплетены воедино. По вечерам, после изматывающих дел и суеты, которые, казалось, никогда не закончатся, они часто отправлялись на своё место. Это было их тайное, их сокровенное святилище. Край обрыва, расположенный на самой дальней, уединенной точке острова, откуда открывался вид, от которого захватывало дух – бескрайнее море сливалось с горизонтом, небо окрашивалось в миллион оттенков заходящего солнца, которое тонуло в огненном зареве. Именно там, в объятиях могучей природы, они находили покой. Безмолвная мощь окружающего мира успокаивала, позволяя отбросить все заботы дня и на мгновение забыть о тяжести мира. Они сидели плечом к плечу, иногда разговаривая по душам, делясь самыми сокровенными мыслями, а иногда просто молча, ощущая тепло друг друга, этого достаточно. Беззубик и Громгильда, их верные тени, укладывались неподалеку, нежно мурлыкая в унисон с шумом набегающих волн. Именно там происходили самые важные, самые сокровенные разговоры, именно там их любовь расцветала в полной мере, свободная от суеты и груза обязанностей, казалось, что только в этом месте они могут опустить маски и быть теми, кто они есть. Последние дни, однако, были не просто напряженными – они стали настоящим испытанием на прочность. Война с охотниками, казалось, вышла на совершенно новый уровень. Не просто стычки и налёты, а что-то более организованное, более жестокое. До Олуха постоянно доходили тревожные вести: разрушенные рыбацкие деревни, бесследно исчезнувшие торговые суда, новые, более мощные ловушки, которые охотники расставляли по всему архипелагу. Постоянные патрули выматывали драконов и их наездников. На Кромке не хватало запасов продовольствия и медикаментов из-за участившихся блокад. Иккинг, как вождь, чувствовал себя на грани. Колоссальное давление ложилось на его плечи, с каждым днём сдавливая его всё сильнее. Он спал урывками, его ум постоянно работал над стратегиями, поиском хоть какого-то решения, которое могло бы спасти его людей. Многие старейшины, разочарованные кажущимся бездействием, начали открыто выражать недовольство, сомневаясь в его лидерских качествах. Некоторые даже намекали на возвращение к старым, воинственным методам, что для Иккинга, построившего мост между людьми и драконами, было самым страшным кошмаром. Усталость накапливалась, превращаясь в тяжелый, давящий груз, который он нес в гордом одиночестве. Его обычно спокойный, рассудительный характер начал давать сбои. Он стал более раздражительным, резким в словах, погруженным в глубокую, мрачную задумчивость. Он мог забыть о еде или о сне, растворяясь в своих тревожных мыслях, пытаясь найти выход из, казалось бы, безвыходной ситуации. Астрид видела это. Она чувствовала, как тень тревоги опускается на её Иккинга. Она пыталась помочь, взять часть груза на себя, но он отталкивал её помощь, не желая показывать свою слабость или обузу, боясь, что она увидит, насколько он сломлен. "Я справлюсь, Астрид," – говорил он часто, но его глаза выдавали невыносимую усталость, а голос – скрытое, нарастающее раздражение. Она старалась быть терпеливой, понимающей, но даже её безграничная выдержка имела пределы. Она чувствовала, как дистанция между ними растет, как будто невидимая стена, сотканная из его боли и её беспомощности, возникала между их сердцами. В один из таких тревожных вечеров, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрашивая небо в тревожные, багровые и оранжевые тона, они снова оказались на своём любимом обрыве. Беззубик и Громгильда, обычно игривые и шумные, на этот раз тихо сидели неподалеку от наездников, их огромные глаза внимательно следили за своими хозяевами, словно чувствуя растущее напряжение между ними. Воздух был наэлектризован, не только от драматического заката, но и от нарастающего, невысказанного конфликта, что витал между Иккингом и Астрид. Иккинг сидел, ссутулившись, его взгляд был прикован к горизонту, но он ничего не видел, кроме черноты своих тревог и страхов. Астрид села рядом, осторожно, пытаясь достучаться до него, пробить стену его отстранённости. "Иккинг, мы должны поговорить," – начала она мягко, но в её голосе звучала скрытая сталь. – "Ты так не можешь продолжать. Ты истощаешь себя до предела. Мы команда. Мы справляемся вместе. Позволь мне помочь." Он дернулся, словно от физического удара, его плечи напряглись. "Не сейчас, Астрид," – ответил он резко, его голос был сухим и холодным, как ледяной ветер. – "Я слишком занят, чтобы обсуждать свои 'эмоциональные состояния' и чьи-то 'помощи'. У меня весь архипелаг на плечах, и если ты забыла, я пытаюсь спасти наших людей от голода, смерти и истребления драконов! У меня нет времени на твои причитания!" "Я ничего не забыла! И я не о твоём состоянии говорю, а о нас! О том, что ты не спишь, не ешь, отталкиваешь всех, кто хочет помочь! Думаешь, я не вижу, как ты сломлен?! Я здесь, Иккинг, чтобы помочь, а ты меня отталкиваешь!" – голос Астрид наполнился такой обидой, такой болью, что это должно было пробить даже самую плотную броню. Иккинг резко повернулся к ней, его глаза горели от невыносимой усталости, раздражения и внутренней агонии. Накопившийся за дни, недели и месяцы стресс, давление со стороны племени, страх за будущее – всё это прорвалось наружу в потоке жестоких, совершенно несправедливых слов, словно ядовитая стрела, пущенная в самое сердце. "Ты думаешь, мне легко?! Ты думаешь, я не знаю, что устал?! Но я не могу позволить себе такую роскошь, как 'усталость' или там 'принятие помощи', пока наши люди в опасности! И не тебе учить меня, что делать! Ты же не понимаешь, каково это – быть настоящим вождём! Это не просто размахивать топориком и крутить вертушки на драконе!" Он сделал жест рукой, словно отмахнулся от неё. "Ты всегда говоришь, что знаешь меня, доверяешь мне, но ты понятия не имеешь, что творится у меня внутри! Ты слишком сосредоточена на своих тренировках, на своих правилах, на своих сражениях, чтобы видеть дальше собственного носа! Ты думаешь, что если ты сильна в бою, если ты лучшая наездница, то ты понимаешь всё?! Это не так! Ты никогда не понимала этой ноши, этой ответственности! Этого вечного, давящего, удушающего бремени, что на мне лежит! Ты такая... предсказуемая, Астрид! Всегда знаешь, что делать, всегда уверена! В тебе нет этой... этой неопределенности, этого постоянного сомнения, которое меня убивает! Ты никогда не ошибаешься, да?! А я – ошибаюсь! И мне надоела твоя вечная 'исполнительность' и 'правильность'!" Астрид слушала, её лицо застыло, словно вытесанное из камня. Сначала – неверие, парализующее до самых глубин. Потом – шок. Наконец – глубокая, жгучая, пульсирующая боль. Ее глаза, обычно сияющие решимостью и огнем, потускнели, их наполнили невыплаканные, жгучие слезы. Она внутренне вздрогнула, отшатнулась от него, словно от физического удара. Слова, брошенные в горячке, высекли на её душе глубокие, незаживающие раны. Он не просто обидел её, он принизил её, обесценил её вклад, её понимание, её самую сущность, её способы справляться с проблемами. Самое тяжкое – он сказал, что она не понимает. Он отверг саму суть их связи, их близости, их общего пути. Он обвинил её в том, что она не похожа на него, в том, что она сильна, правильна... На мгновение повисла тяжёлая, давящая тишина. Только шум волн, разбивающихся о скалы внизу, и тревожное сопение драконов, почувствовавших, что что-то не так, нарушали покой. Иккинг, задыхаясь, увидел её лицо. И в один момент осознал весь ужас того, что он наговорил. Его ярость угасла, сменившись ледяным ужасом от содеянного. Он видел её глаза, и в его взгляде читалось неподдельное сожаление, желание вернуть каждое сказанное слово, отмотать время назад. Он протянул к ней руку, его пальцы дрожали. "Астрид… я… я не это имел в виду. Я просто… я устал. Я не знаю, что говорю. Прости, пожалуйста… Прости меня…" Но она не ответила. Её глаза были сухими, но выражавшими такую немыслимую боль, такую глубокую рану, что у Иккинга заледенело внутри. Она просто поднялась. Медленно. Словно каждый мускул её тела сопротивлялся движению. Она повернулась и пошла прочь от обрыва, прочь от него, прочь от их любимого места. Её шаги, обычно легкие и уверенные, были тяжелыми, словно свинцовыми. Иккинг смотрел ей вслед, его сердце сжималось от предчувствия неминуемой беды. Он хотел крикнуть, догнать, умолять о прощении, но слова застревали в горле. Беззубик, почувствовав отчаяние хозяина, тревожно заскулил, его огромные зелёные глаза были полны беспокойства, устремлённые на удаляющуюся фигуру Астрид. Астрид остановилась, уже почти у самых драконов. Громгильда, обычно такая же гордая, как её наездница, беспокойно переминалась с лапы на лапу, поводя ушами. Астрид обернулась. Её взгляд был прикован к Иккингу, но в нём не было ни злости, ни обиды, только вселенская, невыразимая, пронзительная грусть. Её губы чуть дрогнули, собираясь с силами. Почти неслышимым шепотом, что еле донёсся до Иккинга сквозь шум ветра и крики чаек, она произнесла слова, которые разорвали его мир на части, разрушив его до основания: "Мое время… оно сочтено, Иккинг. Я… я умираю. Мне осталось… очень мало. А я… я так тебя люблю." А затем, прежде чем он успел хоть что-то осознать, прежде чем эти слова пронзили его до самой глубины души, прежде чем он успел сделать хоть шаг, Астрид развернулась, почти бегом бросилась к Громгильде. Драконица, словно поняв, что нужно делать, инстинктивно тут же пригнулась. Астрид запрыгнула на спину Громгильды, и через мгновение они уже взмыли в темнеющее небо. Силуэт Громгильды, с маленькой точкой Астрид на спине, быстро растворился в наступающих сумерках, унося с собой не только ее, но и единственную надежду Иккинга на то, что у него есть будущее. Он остался один на краю обрыва. Безмолвный, истошный крик застрял в его груди, обжигая легкие. Слова Астрид эхом отдавались в голове, каждое из них было как удар клинка, вонзённого в его сердце. Умирает? Очень мало? Любит? Весь его мир, который только что был омрачен стрессом, теперь не просто рухнул – он рассыпался в прах, разлетелся на миллионы осколков, оставив его наедине с холодной, всепоглощающей, черной пустотой и ужасающим, невыносимым осознанием того, что он потерял все. И что, возможно, он стал причиной её последних, предсмертных страданий. Это был ад.