Часть 2

Холодный ветер с моря безжалостно хлестал Иккинга, застывшего на краю обрыва. Слова Астрид, выплеснутые в ночную мглу, рвали его сознание на части, словно безумные когти. «Мое время сочтено… Я умираю… очень мало… я так тебя люблю». Каждое слово было ледяным клинком, пронзающим его насквозь, выкручивающим его внутренности. Он повалился на колени, его руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Как он мог быть таким слепым? Как мог, он, кто так гордился своей проницательностью, своей способностью видеть суть вещей, своей связью с ней – как мог он не заметить, не почувствовать, не понять? Как мог он наговорить ей столько жестоких, несправедливых слов, когда она, его Астрид, угасала в его собственных, невежественных объятиях? Горечь, смешанная с невыносимым, жгучим чувством вины, захлестнула его. Стукнулись сознания. Он – олицетворение глупости и эгоизма. Он, вождь, защитник племени, тот, кто должен был быть её опорой, её щитом, её самым внимательным спутником – он был так далёк, так поглощен собой, своими ничтожными, как теперь казалось, проблемами, что не замечал, как мир ускользает из-под его ног, а с ним – и его самое ценное сокровище, его единственная, неповторимая Астрид. Боль была всеобъемлющей, физической, она скручивала его внутренности, лишая дыхания, выжигая легкие. Беззубик, чуткий до настроения хозяина, прижался к нему, издавая жалобный, полный глубокой печали, низкий рык, его огромные глаза с тревогой смотрели на Иккинга. В них читался немой вопрос, а не слезы – драконы не плакали, но их грусть могла быть столь же безысходной, как человеческая. Иккинг же не мог ответить. Не мог даже пошевелиться. Наконец, его разум, привыкший к действию, к поиску решений, вырвался из застенок отчаяния. Два дня. Всего два дня. Это не срок, это был приговор, подписанный самой судьбой. Он должен был найти её. Сейчас же. Он должен был всё исправить, вымолить прощение, даже если это последнее, что он сможет сделать в этой проклятой жизни. Рывок. Иккинг вскочил на Беззубика, его движения были резкими, порывистыми, полными отчаяния. "Олух, Беззубик! Быстрее! Лети, как никогда не летал!" – его голос был хриплым от невыплаканных слез. Он был молнией. Гневом. Яростью. Он мчался сквозь ночь, оставляя за собой лишь свист потревоженного ветра. Приземлившись на Олухе, Иккинг ворвался в Большой Зал, где, несмотря на поздний час, всё ещё сидели Стоик, Плевака и друзья. Волнение от последних тревожных новостей держало их всех в напряжении. Иккинг, бледный, с растрёпанными волосами и безумным блеском в глазах, едва переводил дыхание. "Видел кто-нибудь Астрид?!" – крикнул он, его голос был полон отчаяния, почти мольбы. – "Она… она была здесь?" Стоик, Плевака, Сморкала, Рыбьеног, Забияка, Задирака – все подняли головы, их лица выражали сначала недоумение, затем стремительно нарастающую тревогу. "Астрид? Нет, сынок," – ответил Стоик, поднимаясь, его могучая фигура казалась вдруг менее внушительной перед лицом этой внезапной трагедии. – "Мы думали, она на Кромке, с тобой. Почему ты спрашиваешь?" Иккинг едва не рухнул, его колени подогнулись. "Она… она смертельно больна, отец! Ей осталось всего два дня! Я… я наговорил ей ужасных вещей! Она улетела, сказала, что любит меня, и исчезла!" Его слова вылетали обрывками, еле связывались в предложение, но каждое несло в себе такую боль, что замирало сердце. Шок. Он отразился на лицах всех присутствующих. "Смертельно больна?! Астрид?!" – воскликнул Рыбьеног, его обычно доброе лицо исказилось от ужаса. Сморкала побледнел до зелени. Забияка и Задирака, впервые за долгое время, вообще молчали, глядя на Иккинга широко раскрытыми от ужаса глазами, их вечные дрязги забыты. Стоик подошел к Иккингу, крепко взял его за плечи, пытаясь привести в чувство. "Сынок, соберись! Откуда ты знаешь? Что за болезнь?" "Она… она сказала это сама! На обрыве! Должен быть способ! Должно быть противоядие!" – Иккинг почти кричал, его голос срывался на болезненный хрип. – "Мы должны найти её! И Готти! Плевака, ты знаешь, что это за болезнь? Есть ли что-то, что может помочь?" Плевака, всегда практичный, мгновенно собрался, его обычно сварливое лицо стало серьезным. "Никогда не слыхал от неё о болезнях. Она ведь крепкая, как старый дуб, выносливее многих викингов. Но если она так сказала… Это очень серьезно. Единственная надежда – Готти. Никто не знает столько о травах и целебных снадобьях, как она, она сама может побороться с этим недугом, если он ей известен." Он указал на Рыбьенога. "Рыбьеног, немедленно лети к Готти! Спроси обо всём! О болезни, о противоядии, о чем угодно! Только быстрее!" Рыбьеног, бледный, но целеустремленный, запрыгнул на Сардельку и молнией рванул в ночь, оставляя за собой лишь свист ветра. "Остальные," – голос Стоика был тверд, команден, но в нём слышалась скрытая мольба. – "На поиски! Разделимся. Иккинг, ты точно знаешь, куда она могла полететь?" Иккинг, его взгляд стал решительным, несмотря на слезы, что все еще текли, обжигая щеки. "Я знаю. Есть одно место…" Он не договорил. Он знал, что если Астрид хотела уйти, она пойдёт туда, где они чувствовали себя наиболее свободно, наиболее собой. Туда, где их любовь расцветала в полной мере. На их обрыв. "Кромка. Обрыв. Идите туда. Но будьте осторожны. Она… она может быть ослаблена. Будьте готовы ко всему." – голос Стоика был полон тревоги, его могучее тело дрогнуло. Иккинг запрыгнул на Беззубика. За ним – Сморкала на Кривоклыке, Забияка и Задирака на Барсе и Вепре. Они разделились, каждый направился к своей зоне поиска, но Иккинг, ведомый интуицией и отчаянием, мчался прямиком к их тайному месту. Он должен был успеть. Молил всех богов, каждую секунду, чтобы успел. Полет к обрыву, который обычно приносил покой и умиротворение, сейчас был пропитан напряжением. Каждая минута казалась вечностью, каждый порыв ветра нёс в себе ледяной шепот её последних слов. Он прокручивал в голове слова Астрид, свои собственные слова. Как мог он быть таким последним идиотом? Его гордыня, его стресс, его слепой эгоизм – они затмили для него самую чистую любовь, самое ценное, что у него было. И теперь, возможно, было слишком поздно. Невыносимая пытка горечи и сожаления разъедала его изнутри. Мерцающий на горизонте рассвет не принес облегчения, лишь окрасил небо в цвета их общей, безмолвной трагедии. И вот. Вдали. На самом краю обрыва, где они так часто встречали рассветы и закаты, где их души переплетались, что-то было. Силуэт Громгильды, свернувшийся в клубок, её голова прижата к телу наездницы. И рядом с ней… Астрид. Она лежала на земле, уткнувшись лицом в траву, её тело было свернуто, словно она пыталась сжаться, исчезнуть. Громгильда тихонько, глубоко и печально рычала, её могучее тело сотрясалось от беззвучных, тяжёлых вздохов, а нос уткнулся в бок Астрид, словно она пыталась вдохнуть в неё жизнь. Она была так неподвижна, так мала, такой хрупкой казалась сейчас – его непобедимая Астрид. Сердце Иккинга замерло, а затем рухнуло в бездну. Ужас ледяной волной захлестнул его. Он спрыгнул с Беззубика, не дожидаясь полной остановки дракона, его ноги буквально заплетались. Он бросился к ней, его движения были неуклюжими, рваными. "Астрид!" – его голос сорвался на крик, который был больше похож на хрип, полный боли и отчаяния, какого он не знал даже в самые страшные минуты битвы. Он подбежал к ней, упал на колени рядом. Громгильда, подняв голову, лишь грустно заскулила, беспокойно посмотрела на Иккинга, а затем смиренно отодвинулась, словно давая ему место, чтобы он попрощался. Тело Астрид было неестественно холодным, её кожа — бледной, почти прозрачной, словно мрамор. Она выглядела ужасно. За эти считанные часы, что она провела одна, болезнь, невидимая и беспощадная, словно вытянула из неё все жизненные силы, оставив лишь оболочку. Иккинг осторожно, с невыносимой, дрожащей нежностью, поднял её на руки, с такой же бережностью, с какой когда-то поднимал её после слишком дерзких маневров на драконах, или когда она засыпала у костра, измученная тренировками. Он усадил её так, чтобы её голова удобно легла на его колени. Её лицо было таким хрупким, таким беззащитным, так непохожим на привычную Астрид. Слезы хлынули из его глаз, горячие, обжигающие, беззвучные, они катились по его щекам, падая на её безжизненную кожу. Он плакал, как никогда не плакал, даже когда потерял ногу, это была боль, которая разрывала не тело, а душу на миллионы осколков. Он прижал её к себе, его подбородок лёг на её растрепавшиеся волосы, и он заговорил. Слова лились потоком, прерываемые всхлипами, но полные той искренности, той любви, которую он так долго, так бессмысленно прятал в себе за маской вождя. "Астрид… моя Астрид… Прости меня. Прости меня за каждое слово, что я сказал. За каждую обиду. За каждую минуту, что я был слеп, поглощён собой, своими жалкими проблемами. Ты… ты истинная ценность, самое дорогое, что есть в моей жизни, мой компас, моя половина… Я не представляю этот мир без тебя. Ни дня. Я так люблю тебя, Астрид. Люблю больше, чем что-либо в этом умирающем для меня мире. Больше, чем воздух, которым дышу. Больше, чем свою собственную жизнь." Его голос дрожал. Он целовал её волосы, её лоб, её бледные, холодные щеки, пытаясь вложить в каждый поцелуй всю свою невысказанную нежность, всё запоздалое осознание, всю свою бесконечную любовь. "Ты моя сила, моя спутница, моя лучшая половина, мой якорь… Я так нуждаюсь в тебе. Пожалуйста, держись. Мы что-нибудь придумаем. Готти… она что-то найдет. Только не уходи. Не уходи, пожалуйста… Не оставляй меня одного, моя Астрид…" Он прижимал её так крепко, словно пытался силой своей любви, отчаянной молитвой, удержать её на этом свете. Молил, умолял, плакал, пытаясь сквозь слезы всмотреться в её лицо, найти хоть искру жизни. И тогда, почти незаметно, Астрид чуть дрогнула. Её ресницы медленно, с огромным усилием, поднялись. Синие глаза, тусклые от слабости и боли, но все еще невероятно красивые, открылись. Она посмотрела на него. В её взгляде была безмерная нежность, та самая, которую он так долго ценил, которую принимал как должное. Слабая, почти призрачная улыбка тронула её губы, её последние силы были собраны в этом жесте. Она подняла руку, тонкую, почти прозрачную, и с невероятным усилием прикоснулась к его щеке, вытирая его слезы – её последняя забота о нём. "Иккинг…" – её голос был едва слышен, как последний шепот ветра перед бурей. – "Мой… любимый… Иккинг… Я… я тебя… тоже очень… люблю. Ты… моя… надежда… мой… мир…" Её хрупкая рука тяжело опустилась, словно потеряв последние силы. "И… спасибо… за всё… За всё… и… позаботься… о Громгильде… она… хорошая девочка… и… любит… тебя…" – прошептала она, и её глаза, полные безграничной любви и нежности, медленно, очень медленно закрылись. Улыбка застыла на губах, превратившись в вечную маску абсолютного покоя. Тело Астрид обмякло в его руках. Не стало напряжения, не стало борьбы, только полное, ужасающее безмолвие. Иккинг замер. Его слезы продолжали течь, но его сердце, его душа, казалось, превратились в лед, стали каменными. Он прижал её к себе, крепко, до боли, судорожно, словно пытаясь вдохнуть в неё жизнь своей любовью, силой своей отчаянной, запоздалой мольбы. Его обмякшая фигура сотряслась от беззвучных, но куда более страшных, чем любой крик, рыданий, которые вырывали из него жизнь. Солнце, вынырнув из-за горизонта, осветило их. Иккинг, обнимающий тело своей любимой, и Громгильда, словно понимая, что случилось, склонившая голову, издающая низкое, тоскливое рычание, оплакивающая свою наездницу иначе, чем люди. Вокруг воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Только шум волн и беззвучный вой драконицы, потерявшей свою половину. Мир изменился. Бесповоротно. Безвозвратно.