Глава 2: Чувства нараспашку

      Салон располагался в старинном особняке на тихой улочке, где каштаны, словно стражи времени, раскинули свои кроны над выцветшей мостовой. Вывеска над дверью — из кованого железа, с потёртыми золотыми буквами «Étoile Blanche» — колыхалась на ветру, словно приветствовала только избранных. Внутри пахло пудрой, жасмином, дорогими тканями и лёгкой меланхолией. Воздух здесь был особенным — как будто пропитан воспоминаниями чужих свадеб, счастливых и разбитых сердец, кружевом надежд. Лэйн вошла неспешно, с тем самым независимым изгибом плеч, которым прятала волнение. Её сапоги стучали по старому деревянному полу, оставляя за собой ритм, напоминающий отзвуки барабанов в далёком шествии. Её волосы были распущены, мягкие волны обрамляли лицо, глаза были чуть прикрыты, как у той, кто не знает, чего боится больше — выглядеть нелепо или... слишком красиво. Она была одна. Борис согласился ждать внизу, у окна, за чашкой кофе. Но она знала — он смотрит. Сквозь стекло, сквозь отражение, сквозь неё. Он всегда смотрел не прямо, а намного глубже, чем думала, словно видел не просто поведение, а подслушивал мысли. Продавщица — женщина в возрасте, с мягкой походкой и глазами, будто покрытыми дымкой перламутра — повела её в зал. Вокруг висели платья — словно живые, трепетные, полные воздуха и движения. Одни напоминали пену прибоя, другие — росу на лепестках, третьи были строгими, как законы. Но среди всех, почти сразу, Лэйн увидела его. Платье. Оно было цвета растопленного льда — не белое и не серебряное, с отливом, как у снежинки, упавшей на ладонь в утреннем солнце. Ткань — гладкая, струящаяся, как вода, перехваченная на талии невидимой лентой. Глубокое декольте, но не вульгарное, а скорее — откровенное в своей честности. Спина обнажена, тонкие бретели ложились на плечи, как прикосновение ветра. Она надела его медленно, почти боясь потревожить магию. Каждое движение казалось торжественным, будто готовилась не на свадьбу чужих, а к собственной судьбе. Когда она вышла из примерочной, продавщица ахнула и приложила руку к сердцу. — Вы — как тишина перед грозой, мисс. Завораживающая. Лэйн только кивнула и подошла к зеркалу. Отражение остановило дыхание. Платье не просто подчёркивало её фигуру — оно будто раскрыло её суть. Острые ключицы, гордая шея, живая, будто дерзкая линия губ, распахнутый взгляд. Всё в ней пульсировало жизнью, вызовом, свободой. И в то же время — хрупкостью. Она чувствовала, как внутри что-то смещается. Неуверенность уходит. Остаётся лишь пламя. И тогда дверь приоткрылась. — Лэйн, ты там? — послышался знакомый голос. Ровный. Но в нём что-то дрогнуло. Почти неуловимо. — Я... почти, — ответила она, не поворачиваясь. Борис зашёл, в шаге остановился. И замер. Зеркало отражало их обоих: она — в платье, как в облаке, он — в сером пальто, с застывшим лицом. Глаза его не выражали ничего. Слишком ничего. Но в напряжённой тишине можно было услышать даже молчаливое сердцебиение. Он выдохнул — медленно, будто только что всплыл на поверхность воды. — Тебе идёт, — сказал наконец. Просто. Без прикрас. Но голос был хрипловат. Лэйн повернулась. И впервые — впервые за всё время — посмотрела на него не как на коллегу, не как на партнёра по фикции, не как на раздражающий образец идеального мужчины. А как на мужчину, от взгляда которого у неё предательски стянуло живот. — Спасибо, — ответила она, чуть тише обычного. Их взгляды снова пересеклись. Не было слов, но в воздухе повисло нечто. То, что нельзя притворно сыграть. То, что не вкладывается в роль. Что-то, что может начаться только тогда, когда сердце решает обмануть разум.

***

Спустя две недели. День свадьбы. Машина стояла под сенью высоких платанов, раскинувших свои кроны, как зонты из зелёного шелка. На заднем дворе загородного особняка, где вот-вот должно было начаться торжество, всё гудело: гости уже стекались, звучал отдалённый звон фужеров, всплески смеха, музыка, настроенная, как тонкий шёлк — ненавязчивая, почти невидимая. Вокруг вились ароматы: сладкого шампанского, лепестков роз и влажной травы после утренней росы. Но в чёрной машине с тонированными стёклами было тихо. Глухо, как в утробе. Как в момент перед прыжком с высоты, когда земля ещё далека, но дыхание уже сбилось. Борис сидел на водительском сиденье. Его руки спокойно лежали на руле, но пальцы то и дело едва заметно сжимались — не от волнения, а скорее от чувства чего-то надвигающегося, большого и непредсказуемого. Он был в том самом костюме, идеально выглаженным, с тёмным галстуком, чуть растрёпанными светлыми волосами, от которых он снова отказался укладываться по шаблону. Щетина — ровно в том количестве, что придаёт лицу зрелости, но не упрямства. Лэйн рядом. Она склонилась к зеркальцу в козырьке, её тело повернуто к окну, плечи напряжены. В руках — тонкие серебристые серьги, похожие на капли росы. Она не спешила их надевать, будто затягивала последние секунды до момента, когда они должны будут выйти и предстать перед людьми — как пара. Как спектакль. Как союз, которого никогда не было, но который сегодня станет живой иллюзией. Платье на ней сидело идеально. Оно было тем самым — тем, что она выбрала. Блестящее, льнущее к телу, с тонкими бретелями и обнажённой спиной, которую она чувствовала каждой клеточкой кожи. Она дышала глубоко, пытаясь унять бешеное сердце, но каждый вдох был как глоток вина — пьянящий, обжигающий. Из-за приоткрытого окна ветер играл её волосами, откидывал пряди на лицо, цеплялся за шею. Она медленно прикрепила одну серьгу. Застёжка щёлкнула, как выстрел. Вторая не поддавалась — пальцы дрожали. Совсем немного, но достаточно, чтобы это стало заметным. Борис повернул к ней голову. Он ничего не говорил , но в этом молчании было всё: понимание, беспокойство, безмолвный вопрос «нужна помощь?» Она не ответила. Просто продолжала бороться с застёжкой, губы сжаты, глаза сосредоточены. Он медленно протянул руку. Пальцы лёгкие, как перья, коснулись её уха. — Позволь, — тихо сказал он. Она не ответила. Лишь замерла. Он взял серьгу и осторожно, почти торжественно, закрепил её. Его пальцы — прохладные, уверенные — скользнули по коже, будто совершенно случайно. И, быть может, случайно. Но тело отреагировало. Мурашками. Вспышкой. Она не смотрела на него. Смотрела вперёд, в стекло, где отражалась зелень сада, белые скатерти и фужеры, уже готовые к тостам за чужое счастье. Но в этом отражении мелькнула иная реальность — призрачная, как будто между строк: она и он. Рядом. Без слов. Без игры. Он убрал руку. Но вместо того чтобы отстраниться, задержался всего на миг — на вдох, на полудыхание — и вдруг, как-то совершенно по-неборисовски, поднял ладонь и поправил выбившуюся прядь её волос, заправив её за ухо. Лэйн резко повернулась. Их взгляды вновь встретились. Сейчас они смотрели друг на друга не так, как в прошлые разы. Близко. Слишком. Необъяснимо. Она впервые увидела в его глазах не только сдержанность, не только железную спокойную уверенность, но и что-то тёплое. Человеческое. Что-то, от чего сжимается грудь. Он отвёл взгляд первым. Подчистил манжет. Глубоко вдохнул. — Нам пора, — сказал он. — Знаю, — ответила она едва слышно. Она открыла дверцу. Снаружи было светло — не от солнца, а от белых фонарей, расставленных по газону, от украшений, от белизны людей, наряженных в костюмы. От смеха. От зависти. От ложного блеска праздника. И всё это хлынуло на них, как волна. Но прежде чем сделать шаг, Лэйн ещё раз посмотрела на Бориса. Он уже выходил из машины. Высокий. Спокойный. Как будто весь этот абсурд с мнимыми отношениями — просто будничный эпизод его жизни. Но что-то в нём изменилось. Она чувствовала это кожей. В его пальцах, которые дрожали на полсекунды дольше. В его взгляде. В его жестах. И, может быть, в её сердце, которое забилось неровно. Не от страха. Не от злости. А от того, что она — больше не знает, где заканчивается игра.

***

Трава под ногами была мягкой, пружинила, словно дорожка, усыпанная зелёным бархатом. Боковые фонари, расставленные по краям дорожки, мерцали приглушённым золотом, будто в их стеклянных сердцах плясали крошечные светлячки. Воздух был тёплым, с тонким привкусом лета и дорогого парфюма, которым щедро окропили гостей. Где-то вдали звенели бокалы, перешёптывались женщины, смеялись дети. Всё это звучало, как концерт из чужих эмоций, которым они с Борисом теперь должны были соответствовать. Лэйн шла, слегка опираясь на его руку. Их шаги были синхронными, как у тех, кто давно привык к общему ритму — только вот они не привыкли. Просто старались быть убедительными. Он держал её уверенно, но не крепко, с тем самым невесомым прикосновением, которое оставляет на коже память. — Улыбайся, — едва слышно шепнула она, не повернув головы. — Я и так улыбаюсь, — так же тихо ответил он, но губы его остались прямыми. — Это не улыбка. Это будто ты терпишь чью-то бабушку, которая рассказывает о котах. — А ты хочешь, чтобы я лыбился, как придурок? — Хочу, чтобы ты выглядел так, будто хотя бы немного в меня влюблён. Он посмотрел на неё краем глаза. И в этот короткий взгляд она уловила что-то... странное. Словно он хотел что-то сказать, но передумал. Сдержался. Переждал. Как будто он действительно не был уверен, насколько это сейчас игра. Они подошли ближе к толпе. Гости начали замечать их. Как в замедленной съёмке, головы поворачивались, бокалы замирали на полпути к губам, кто-то тихо вздохнул, кто-то поднял брови. Марк стоял в окружении друзей, обняв невесту за талию. Он заметил её первой и замер. Лэйн почувствовала, как в животе потянуло ту самую болезненную струну, которую она, казалось, уже давно обрубила. Но она выпрямила спину. Перевела дыхание. Прижалась к Борису чуть ближе, так, чтобы каждый, кто смотрит, понял: она здесь не одна. И не сломана. — Прекрасно выглядишь, — произнёс Борис ровно, тихо, без хрипотцы, но его голос вдруг стал теплее, как будто тоже захотел её защитить. Она не ответила. Просто снова скосила глаза на своего бывшего. Его реакция была… ну, именно той, на которую она и рассчитывала: он резко отпустил талию своей невесты, будто забыл, что держал её. Губы его сжались в тонкую линию, и взгляд — тёмный, тяжёлый — уткнулся в Бориса. И вот тогда Лэйн улыбнулась. По-настоящему. Сладко, спокойно. Как победительница, которая больше не играет в их игры. — О, Господи, Лэйн! — послышался голос подруги детства, Кэтрин. — Ты пришла! И… ты не одна! Кэтрин обвила её в объятиях, одарила взглядом Бориса, от которого не укрылось ничего — ни его сдержанный стиль, ни спокойная ухоженность, ни строгая осанка. Мужчина, который явно не терпит глупостей. Мужчина, рядом с которым даже платье кажется из другого мира. — Это Борис, — сказала Лэйн легко, будто произносила это имя каждый день. — Мой парень. Она почти почувствовала, как в этот момент в воздухе хрустнул невидимый лёд. Слова, отпущенные как лепестки, ударили по тишине, и та зазвенела. Кто-то прислушался. Кто-то удивился. А бывший сжал челюсти. Борис слегка кивнул. Его рука продолжала лежать на талии Лэйн — теперь чуть увереннее. Он казался скалой в этом море любопытных глаз, всполохов фальшивых эмоций и свадебных фотографий. — Рад знакомству, — произнёс он в адрес Кэтрин. — Прекрасная свадьба. — Да, ну… конечно… — протянула она, не отрывая взгляда от его глаз. — А вы давно вместе? Вот и началось, – подумала Лэйн. Первый тест. Первая стрела. Она уже раскрыла губы, чтобы что-то ляпнуть, но Борис опередил. — Пару месяцев, — ответил он спокойно. — Но, знаешь… иногда этого достаточно, чтобы понять главное. Он посмотрел на Лэйн. Не с ухмылкой. Не с иронией. А так, как будто говорил это всерьёз. И в этот миг у неё подкосились колени. Только слегка. Незаметно. Но всё же. Потому что она — не знала, играет он или уже нет.

***

Под шелест юбок и дробь каблуков гостей начали усаживать. Белые деревянные стулья стояли ровными рядами, как аккуратные клавиши на рояле. Между ними — ковровая дорожка, густо усыпанная лепестками персиковых роз, будто время здесь сбросило кожу и застыло в нежной муке. Церемония вот-вот должна была начаться. В арке, оплетённой живыми гортензиями и тончайшими гирляндами огоньков, стояла пара. Марк — с натянутой улыбкой, будто только сейчас осознал, что уже не может отступить. Карина — в белом, как из пены и дыма сотканном платье, красивая, будто кукла, слишком дорогая, чтобы быть настоящей. Лэйн стояла сбоку, как гостья, как зритель. Но на этот раз — не одна. Борис не отходил от неё ни на шаг. Он словно чувствовал кожей каждый её вдох, каждую перемену в ритме сердца. И, когда она чуть подалась вперёд, едва заметно качнувшись — то ли от напряжения, то ли от злости, то ли от того, что вспомнила, как когда-то стояла на этом месте в своих мечтах — он резко приблизился. Молча. Почти незаметно. Но властно. Его рука легла на её талию — уже не просто для декора. А так, будто она была его. Её позвоночник ощутил эту точку соприкосновения как укол тока — не больно, но до глубины. И оттого она позволила себе расслабиться. На долю секунды. На полудыхание. Потому что рядом с ним было… безопасно. А он… он чувствовал. Он видел. Он знал. В её глазах дрожало прошлое, как тень в мутной воде. Но чем громче звучали слова регистратора, чем торжественнее гремел зал сдержанными вздохами, тем сильнее Борис притягивал её к себе. Он будто вычерчивал линию между ней и сценой. Между её прошлым и настоящим. Между тем, кто когда-то её бросил, и тем, кто сейчас был рядом. Не притворно. Не из жалости. А… по зову. По чувству, которое он сам ещё боялся назвать. Лэйн не сопротивлялась. Она только мягко положила ладони ему на грудь — обе. Касаясь ткани его пиджака, чувствуя тепло, биение сердца под пальцами. Она будто искала в нём точку опоры, якорь, место, где можно спрятаться. Там, где не достанет ни завистливый взгляд, ни воспоминания, ни пустые клятвы, произнесённые с чужих губ. И Борис... Он не подвёл. Он стал этим якорем. В его лице не было усмешки. Не было отстранённости. Только сосредоточенность, в которой жила внутренняя сила. Он смотрел на пару у алтаря, как на забавную постановку. Но, когда взгляд бывшего Лэйн метнулся к ним — короткий, хищный, словно он ждал малейшей трещины — Борис чуть склонил голову к Лэйн и что-то прошептал ей на ухо. Настолько тихо, что даже ветер не донёс слов. И она… улыбнулась — по-настоящему, тепло, уверенно, словно это был её вечер. Её победа. Её жизнь. Сзади Кэтрин прыснула в ладошку, ловя каждую деталь, сбоку кто-то перешептывался. Музыка затихала. И в эту глухую, полупритихшую пустоту раздались слова: — Согласны ли вы… — Согласны… А в этот момент Лэйн не слушала. Она смотрела только на Бориса. В его глаза. В его спокойствие. И вдруг поняла: ей не больно. Не так, как она ожидала. Не так, как раньше. Потому что теперь рядом был он. И пусть даже это — временно, на несколько часов… в этом миге ей не нужно было больше ничего. И в этом — был ужас. И чудо.

***

Церемония подошла к концу, словно затянувшийся спектакль, последняя сцена которого всё ещё дрожала в воздухе, как эхо затихшего аккорда. Пары неспешно поднимались со стульев — шелест платьев напоминал стрекотание легкокрылых мотыльков в летнем поле, фотовспышки вспыхивали одна за другой, будто мерцания далёких звёзд, у которых наконец спросили разрешения на счастье. Зазвенели фужеры — тонко, изысканно, как капли росы в хрустальной чаше. Смех, музыка, ароматы лепестков и шампанского смешались в золотистый, почти пьянящий коктейль вечера. Гости, словно струйки ручейков, начали стекаться к фуршетным столам — белоснежным, украшенным живыми цветами, янтарным вином в бокалах и миниатюрными закусками, аккуратными, как свадебные обещания. Кто-то болтал, притворяясь важным. Кто-то с жадностью поглядывал на пирожные. А кто-то — искал глазами тех, кого надеялся увидеть влюблёнными. Но Лэйн всё больше ощущала, как будто её выносит на берег. Как будто она не часть этой живой, переливающейся мозаики, а гостья из другого мира, забредшая сюда случайно. Праздник казался ей витриной — стеклянной, вычищенной, красивой, но холодной. Она стояла среди декораций, где чужое счастье звучало как музыка из дорогого отеля — идеальная, фоновая, слишком далёкая, чтобы проникнуть в сердце. И всё же... было одно «но». Рядом с ней шёл он. Борис. Высокий, собранный, будто сам вечер сшит под его мерки. В строгом чёрном костюме, с открытым взглядом, в котором плескалась внутренняя сила, та самая, что не кричит, не требует внимания — но захватывает своей глубиной. Они не держались за руки, не обменивались наигранными взглядами. Но между ними витало напряжение — благородное, сильное, как ток в натянутой струне. Мир суетился, а они будто шли в медленной, почти торжественной тишине. И тут заиграла музыка. Первый танец. Но не для них — для молодожёнов, которые уже вышли на середину площадки. Свет мягко струился сквозь ткань шатра, огоньки вокруг дрожали, как звёзды на ветру. И всё было будто по сценарию: медленный вальс, вздохи гостей, поцелуй в середине композиции. Но Лэйн вдруг почувствовала чьё-то прикосновение. Тёплая, широкая ладонь коснулась её кисти — не требовательно, не с целью увести, а просто — с вопросом. С приглашением. Она подняла глаза и встретила взгляд Бориса. — Хочешь потанцевать? — тихо спросил он, почти не шевеля губами. — Только если ты хочешь. Ответ не потребовал слов. Она позволила ему взять её за талию, и он, не торопясь, повёл её в сторону — туда, где ещё оставалось место между парами. Музыка лилась, как мёд, как золото по мрамору, и Лэйн почувствовала, как весь зал отступает. Исчезает. Растворяется. Танец не был отточенным. Он не был театральным. Они двигались так, будто слышали только друг друга. Её пальцы нашли опору на его плече, а его рука — твёрдая, но бережная — держала её чуть ближе, чем позволяла условность. Она чувствовала его дыхание, чувствовала, как медленно выравнивается её пульс под его ритм. Всё внутри становилось мягким, почти жидким — как сахар, растаявший в горячем чае. И где-то между шагами, где-то между взглядом и молчанием, Лэйн поняла: всё, что ей нужно было в этот вечер, — не месть, не доказательства, не вспышки и не зависть в глазах бывшего. Всё, что ей было нужно — это быть увиденной. Принятой. Не разукрашенной версией себя, а собой настоящей. А Борис... он видел её настоящую. И когда музыка стихла, и она, всё ещё в его руках, неохотно отступила на шаг, он не отпустил её сразу. Только чуть сильнее сжал её талию, будто напоминая: он здесь. Пока она хочет — он рядом. В толпе кто-то захлопал. Кто-то крикнул «браво». А кто-то: смеялся, тостовал, влюблялись. Но у Бориса и Лэйн была своя история. Своя тишина. Свой танец в самом сердце чужой свадьбы. А затем... Борис слегка наклонился к ней: — Пойдём отсюда? На минуту. У тебя взгляд... Будто хочешь отдохнуть от это всей суеты. Лэйн кивнула. Одно короткое, почти незаметное движение. Она не хотела оставаться здесь — не потому, что боялась быть слабой, а потому что вдруг поняла: у неё больше нет нужды доказывать. Ни себе, ни тем, кто когда-то её отверг. А рядом с ней был человек, чей молчаливый взгляд значил больше, чем чужие клятвы. Они двинулись прочь, медленно, почти крадучись между толпой, как будто хотели остаться незамеченными. Их не удержали ни тосты, ни шепчущиеся гости, ни рассыпанные взгляды. Путь лежал к саду — тихому, укрытому от глаз, где между кустами жасмина прятались деревянные скамейки, и журчание маленького фонтана заглушало мир.

***

Там, под шатром вечернего неба, насыщенного оттенками персикового золота и ранней синевы, Лэйн остановилась. Вокруг витал запах скошенной травы, пряных цветов, сладкого шампанского, разлитого где-то на дорожке. — Ну вот, — выдохнула она. — Спаситель. — От нелепых свадеб? — приподнял бровь Борис, прислонившись к перилам. — Или от самой себя? Она усмехнулась. Грустно, тихо, но без остроты. — От прошлого, — просто ответила она. — Я думала, что всё это поможет мне поставить точку. Знаешь, как в кино: появляешься с кем-то красивым и загадочным, бывший смотрит, а ты такая — о, смотрите, я тоже счастлива. А на деле… Она опустила взгляд. Её пальцы перебирали подол платья, как будто в нём прятались ответы. — А на деле ты красива и загадочна и без него, — сказал Борис медленно. — И без всех этих спектаклей. Просто ты ещё не до конца в это поверила. Слова были простыми. Не романтичными, не восторженными. Но в них было столько искренности, как будто он вытянул их из самого центра её тревог и произнёс не голосом — сердцем. Лэйн подняла взгляд. В его лице — ни намёка на иронию. Только мягкость, тёплая, будто свет в окне среди ночи. — А ты… — прошептала она. — Ты ведь всё это время знал, что я использую тебя. Просто хотела… показать. — Я знал, — кивнул он. — Но мне было всё равно. Не потому что я глупый. Потому что... ты стоила того, чтобы быть рядом. Её дыхание стало чуть тише. Она подошла ближе. Тонкое кружево рукава легко задело его ладонь, и в этот момент — ни молнии, ни вспышки — только внутренний трепет, как шелест страниц перед признанием. — А сейчас? — спросила она. — Всё ещё «притворяемся»? Он не ответил сразу. Только смотрел. Прямо. Внимательно. Будто искал в её лице правду, которой даже она не осознала. Затем медленно взял её руку. Поднёс к губам. Не поцелуй. Просто тёплое касание. Как обещание. Как выбор. — Я больше не играю, Лэйн. Тишина. Не глухая, не пугающая — а та, что приходит после грома. Наполненная, как воздух после ливня. Медленная, обволакивающая, почти осязаемая. И в этой тишине — она. Лэйн. С вытянутыми вперёд руками, словно ступая сквозь хрупкий лёд, не зная, выдержит ли. Её ладони касаются его плеч. Осторожно, нерешительно, как будто она всё ещё сомневается — можно ли?.. Дозволено ли?.. Не сон ли это, не иллюзия. А потом — её лоб, медленно, плавно, с почти детской искренностью, опускается к его груди. И всё становится ясным. Она не плакала. Ни слезы, ни вздоха, ни даже дрожи в губах. Только закрытые глаза и полураскрытые губы, на которых дрожит невыраженное «спасибо». Она просто стояла — без маски, без колких слов, без напускной уверенности. Как человек, которому больше не нужно ни бежать, ни сражаться. Её тело прижималось к нему, и казалось, ещё немного — и она растворится в этом тепле. Она врастала в него, как дерево, нашедшее свою почву после лет скитаний по каменистой земле. Её тонкие плечи опускались, словно сбрасывали с себя невидимый груз. Она нашла берег. Нашла дом. Борис не шевелился. Не прерывал. Его руки медленно сомкнулись на её спине — осторожно, будто боялся спугнуть, разрушить. Он дышал спокойно, ровно, глубоко — как дышат те, кто принял решение. Кто знает, что перед ним — самое важное. Не случайность, не причуда. А человек, который стоил того, чтобы подождать. Так они и стояли — два одиночества, наконец-то переставшие быть одиночками. Среди роз, под тяжёлыми гроздьями белых фонарей, в тишине, где даже воздух не осмеливался нарушить их покой. И в этой тишине Лэйн, впервые за долгое время, почувствовала себя не сильной — а защищённой. Не выстоявшей. А любимой.

***

Позже, когда вечер опускался на землю, и звёзды заглядывали в бокалы, Борис и Лэйн уже не были парой на пару часов. Они шли рядом, не держась за руки, не нуждаясь в этом. Потому что в их молчании было куда больше, чем в чужих признаниях. А за их спинами — оставалась свадьба. Фонари. Смех. Прошлое. Всё, что казалось важным, когда они ещё не знали, как может быть по-настоящему...