Час ночи и доверительный разговор

Рейх пытался избавиться от раздражения своим обычным способом. Рисованием. Перестав что-то чёркать на бумажном листе, он взглянул на свои не самые позитивные наброски.. потом на крепко спящую парочку и Беларусь на диване.. потом на яркий свет настольной лампы, под которым он и рисовал.. на врага, полусидевшего, облокотившись на спинку дивана, ему смотреть совершенно не хотелось.. и наконец включил телефон, чтобы узнать время. Ровно час ночи. Глубоко вздохнув, он выключил мобильник. В последнее время он часто не мог заснуть до самого утра. Чёртова бессонница. При виде цифр "1:00" у него просыпались неприятные воспоминания, связанные с первым открытым фанфиком. Ведь именно в такое время ему пришла "гениальная" идея поближе познакомиться с сим прекрасным жанром литературы. Нацист принялся ещё усерднее вырисовывать вытекшие глаза какого-то мертвеца, чуть не разрывая несчастную бумагу карандашом.       — Лучше бы ту хуйню писал, — хмыкнул знакомый ненавистный голос сбоку, возле дивана. СССР без особой вражды наблюдал за немцем. Нет, не просто без вражды, а как-то.. устало, что ли? Рейх испытал лишь нахлынувшее новой волной раздражение. Поджав губы, он написал большими буквами на листе: "Сам и пиши", и повернул его к врагу. Тот долго вглядывался в почти полностью заполненную чем-то бумагу и в конце концов, снова хмыкнув, прокомментировал:       — Милые рисунки. Немец, продолжая молчать, резко развернул лист обратно к себе, скрывая всех изувеченных живых, "неживых" и мёртвых, изображённых на белой поверхности простым карандашом. Снова вернулся к рисованию. Спустя пару минут молчания, коммунист с лёгкой неуверенностью начал:       — Можешь говорить, если что, — сделал ещё одну паузу, не ожидая ответа, а будто подбирая слова. — Всё равно мне торчать здесь ещё неделю. Не будешь же ты всё это время молчать? Внешне тот не обращал на говорившего внимания, но на самом деле слушал. От непонимания, что понадобилось от него СССР, раздражение и даже пробудившаяся злость становились лишь сильнее.       — Только не думай, что это из жалости к тебе, — устало продолжал коммунист после длительного молчания. — Я просто не хочу лишний раз перекидываться с тобой ножами. Если бы было можно, я бы и не видел тебя. Я пытался забыть вашу тройку оси ещё с конца 45-ого. В 91-ом мне это удалось, потому что наконец-то можно было спокойно поспать. Вечно. И сейчас я опять должен вас видеть, потому что так сказал ООН и какой-то псих...       — Я тебе личный психолог, что ли? — не выдержав, зло огрызнулся Рейх, сжимая карандаш в руке почти до хруста. Вот зачем ему всё это говорят? СССР думает, что сам нацист прямо-таки сгорает от желания видеть того, кого ненавидит..? не так сильно, как фанфики, конечно... Но сильнее, чем США, точно.       — Можешь и так считать, — невозмутимо пожал плечами Совет, а после короткой паузы даже пояснил: — Не говорить же мне это.. твоим союзникам, например? Вряд ли они могут быть слушателями. Разве что, поржать с чего-то. Своих детей я нагружать не хочу. Кошка... Можно было бы и ей, но она спит. А говорить в пустоту... я уже устал.       — Понимаю... — не успев мысленно остановить себя, ответил Рейх, тут же прикусив язык. Злясь на самого себя, он огромной линией перечеркнул всё нарисованное. Он ведь правда понимал. Странам он никогда не доверял. Ни союзникам, ни, тем более, остальным. А проблемы, которых у него всегда было довольно много, долго не получалось держать в себе. Становилось тяжело. Хотелось просто кому-нибудь выговориться. И, как ни странно, именно пустота являлась постоянным слушателем нациста. Ведь дети слишком маленькие, они бы не поняли, да и психику им ломать не хочется. Остальным он не доверял. Но... Немец также знал, что выговариваться кому-то, получая в ответ поддержку, было совершенно другим ощущением. Знал, только в теории. На практике он никогда так не пробовал. Боялся, хотя в жизни не признается в этом. Если при монологе в воздух удавалось лишь частично и ненадолго избавиться от навязчивой тяжести нахлынувших проблем и едва сдерживаемых эмоций, то с живым слушателем можно было... Можно было что? Этого Рейх не знал. Несмотря на страх, ему часто хотелось, чтобы его слушали, чтобы он не говорил в пустоту. Поэтому нацист понимал врага. Только вот, так открыто говорить об этом не планировал. Ай, к чёрту всё! Раздражение невольно схлынуло, оставив лишь умиротворённое спокойствие и лёгкое удивление. Он действительно понимал. СССР, услышав это, недоверчиво уставился на немца, стараясь уловить в единственном слове издёвку. Он ожидал отсутствие ответа или на худой конец какое-нибудь раздражённое шипение вконец охреневшего врага, но никак не понимания. Снова повисло молчание. Рейх вернулся к небрежным движениям карандаша по листу бумаги, стараясь сделать вид, что он ничего не говорил. Будто коммунисту просто показалось.       — А я ведь говорил, что ни ада, ни рая не существует, — наконец, задумчиво бросил Совет. — Смерть — просто бесконечный сон без сна. Даже после окончания правления выспаться не дают...       — Сейчас-то тебе кто спать мешает? — тихонько фыркнул немец. "Блять, собирался же больше ничего не отвечать..." — через секунду подумал он с досадой.       — Я про другое, — ответил СССР. Всё же, видеть его в таком спокойном состоянии, а не как врага с прожигающим взглядом, было непривычно. — Зачем меня вообще воскресили? Нельзя было других ваших врагов поискать? Я бы не просыпался...       — Поверь, я задаюсь теми же вопросами ещё с самого твоего прихода, — вздохнул Рейх. Раздражение, злость и ненависть почему-то испарились окончательно. Их заменили усталость, спокойствие и понимание, в это странное время суток. Час ночи. — Так банально... Учитывая фантазию извращенца, — взгляд на секунду оторвался от листа бумаги, скользнув по шкафу с фанфиками. Молчание. Долгого разговора у них пока не выходило, но обоих всё устраивало. Спустя ещё минут пять, Совет всё же спросил:       — Вас ведь на самом деле тоже пытали? Вы из-за этого согласились писать ту хуйню?       — С чего ты взял? — после длительной паузы вопросом на вопрос ответил нацист. — Нет, нам только угрожали пытками со стороны современных стран.. и тобой. Снова молчание. СССР не собирался развивать тему, раз только ему так "повезло". Только вот спустя пару минут до немца всё-таки дошло.       — "Тоже"? — тихо переспросил он, даже перестав водить карандашом по листу. "Да какого..!? Не моё дело! И в целом нужно послать нахуй этого..." — попытался мысленно одёрнуть себя Рейх, но час ночи не желал возвращать привычное состояние раздражения и злости на всех подряд.       — Оговорился, — неохотно отреагировал коммунист. Оба решили не возвращаться к этой теме, снова замолчав. Нацист вернулся к рисованию. Он уже давно делал наброски не для того, чтобы избавиться от раздражения, которое ушло само, а просто от нечего делать. Живые, "неживые" и мёртвые исчезли с листа, их заменили различные кружочки или любые обычные предметы. СССР отвернулся от немца, сильнее облокотившись на спинку дивана, словно собирался спать.       — Можешь ответить на один вопрос? — Рейх даже повернулся к врагу лицом, оторвавшись от рисования. Он должен об этом спросить, пока не закончилось влияние часа ночи. Дождавшись, пока коммунист повернётся к нему, нацист осторожно спросил: — Ты слишком жестоко относился к ГДР?       — Не думал, что ты спросишь, — удивлённо приподнял брови Совет. Хмыкнув, он ответил: — С чего бы я относился к ней жестоко? Дети не должны отвечать за поступки своих родителей.       — Ко мне бы кто так относился после смерти отца, — чуть нервно, но тихо рассмеялся нацист. Понимал, что, наверное, нужно поблагодарить врага за хорошее отношение к дочери, но не мог.       — Я нормально относился к тебе тогда, — устало напомнил СССР.       — Да, я.. помню, — окончательно смутившись, ведь теперь-то точно нужно было хотя бы мельком бросить чёртово "спасибо", Рейх отвернулся, делая вид, что очень занят рисованием. Молчание. Прошло десять минут. Ни нацист, ни коммунист заговаривать не собирались, считая это лишним. Наконец, закончив зарисовывать седьмой лист, немец с облегчением почувствовал, как подкрадывается желание спать. Он сложил бумагу под лампу, чтобы завтра сжечь свои наброски в камине за ненадобностью. Выключил настольный свет, напоследок взглянул на время. Два часа ночи. Обычно ему не хотелось спать раньше трёх-четырёх. Хотя какая разница? Это ведь хорошо. Рейху было всё равно, куда ложиться. Лишь бы поскорее, чтобы желание сна не пропало. Поэтому он подошёл к дивану, что стоял ближе всего к столу, и устроился в противоположном углу от врага, отвернувшись от него и прикрыв глаза.       — Спокойной ночи... — вырвалось у немца. Вроде час ночи уже прошёл, а странное состояние спокойствия, умиротворения и понимания осталось. Несколько секунд он чувствовал на себе удивлённый взгляд, после чего ему ответили:       — Спокойной ночи. И тоже отвернулись. В эту ночь нацист заснул достаточно быстро, несмотря на твёрдый холодный пол.