Часть 1.

Серсея

Комната была душной. Запах крови, пота и розовой воды с маковым молоком густо висел в воздухе, словно тяжёлое покрывало. Всё раздражало: тусклый свет свечей, шелест юбок, еле слышные шепоты. Но больше всего - крик. Детский. Молодая королева лежала на пропитанной кровью простыне, и каждый вдох приносил с собой тошноту. Голова кружилась, как после вина, хотя она не была пьяна. Под грудью всё горело, ноги дрожали. Она была пуста, словно все ее внутренности вывернули наизнанку. - Девочка, - донёсся чей-то голос. - Ваша дочь, Ваша Милость. Здорова, крепкая... Служанки сновали туда-сюда, шептались, кто-то подал серебряную чашу с водой, кто-то пытался приподнять ей голову, кто-то уже сворачивал окровавленные простыни. Серсея не реагировала. - Её Величество устала, - сказала одна из старших служанок. - Давайте оставим её в покое. - А дитя? - спросила молоденькая, нерешительно. - Пусть полежит у матери. Она должна почувствовать её запах. Это помогает... Серсея слышала всё, но как сквозь воду. Их голоса, их забота - всё звучало фальшиво, липко, как мед. Она родила дочь. Девочку, не сына. Едва ее привели в порядок в покои влетел пьяный укутанный запахом пота и шлюх король. - Элианна, - коротко сказал Роберт. - В честь Лианны. Он даже не посмотрел на девочку. Её можно было бы назвать хоть Прахом, хоть Никем, — это бы его не волновало. Но он выбрал это имя. Почти то же, что было у той, кто все время забирал у Серсеи счастье. "Лианна. Всегда Лианна. Даже теперь. И это дитя теперь тоже пренадлежит ей." Слуги удалились в след за королем, и дверь за ними мягко прикрылась. Наступила тишина, нарушаемая только едва различимым поскуливанием младенца. Она лежала рядом, завёрнутая в шелка, и Серсея медленно повернула голову. Глаза ребёнка были широко разкрыты как и рот, который не затыкался от крика. Щёчки — красные, глаза черные как и волосы. Она дышала прерывисто, сбивчиво. Её крошечная рука вздрогнула, потянулась — и задела кожу Серсеи. Холод. Необъяснимый, леденящий. Серсея села. Её руки дрожали. Она долго смотрела на ребёнка, будто пытаясь разглядеть в ней ту, ради которой Роберт всё ещё мечтает. В ней не было Лианны, но Серсея уже этого не понимала. Только крик. Только это имя. "Элианна... Элианна... Не моё. Чужое. Не я должна была её родить. Так пусть эта северная шлюха забирает свое дитя с собой." Слёзы подступили, злые, горячие. Она схватила подушку. Её пальцы судорожно сжали её края. Подняла. - Прости, - прошептала она. - Прости меня, дитя. - впервые за недолгие мгновения своей жизни малышка замолчала, будто понимала что сейчас произойдет. Молодая мать опустила подушку на ребенка. В тот же миг дверь распахнулась с грохотом. - Серсея! - это Джейме, единственный кто с рождения был рядом и пренадлнжал только ей. Он оказался рядом в три шага. Сбил подушку с её рук. Младенец закричал громко, жалобно. Серсея метнулась к нему, хватая Джейме за плечи. - Забери её, - прохрипела она. - Умоляю. Или убей. Лучше убей, Джейме. Я не могу смотреть на неё. Это не моё дитя. Это... это Лианны. Не я рожала ЕЁ ребёнка! - Серсея казалась безумной, словно во время родов вместе с ребенком из нее вышел и рассудок. - Что за бред ты несешь, сестра, - прошептал он, крепко держась за её запястья. - Это твоя дочь. Ты дала ей жизнь. - Он назвал её в честь той, чью мертвую дырку хотел трахать на нашей брачной ложе! - закричала она. - И теперь она будет Лианной. Каждый раз, когда я услышу её имя - это будет как нож под рёбра. Джейме молчал. - Умоляю, - сказала она тише. Голос сломался. - Умоляю, брат. Сделай хоть что-то. Унеси это. Куда угодно. Подальше. Чтобы я больше это не видела. Не слышала. Не чувствовала. Он посмотрел на неё долго. Глаза её были полны слёз и ненависти - к себе, к ребёнку, к Роберту и всему миру. Наконец, он кивнул. - Уже привели кормилицу. Я отдам ребенка ей. -Мне плевать где будет ее ребенок. - охрипшим голосом сказала Серсея опускаясь на подушки и отворачиваясь от всех к окнам. Он взял девочку на руки. Младенец перестал кричать. Она прижалась к груди Джейме, как будто чувствовала: он - единственный кто в этих комнатах ей не навредит. Дверь закрылась. Серсея осталась одна. Тишина снова сгустилась. Она лежала, глядя в окна, и впервые в жизни чувствовала не власть, не гордость, не даже боль — только пустоту.

Джейме

Она была такой же, как он. Чёрные волосы, влажно прилипшие к крошечному лбу. Глаза - все еще темные, но было ясно, станут голубыми. Как у всех Баратеонов. Открытые и ясные, как у Роберта в молодости, до пьянства, до войны, до брака. Маленькая, хрупкая — но уже вызывающе Баратеон. "Вот и вся истина в крови", - подумал Джейме. "Законная дочь короля." Он держал её осторожно, будто не дочку Роберта, а угасающий огонёк, который может потухнуть от сквозняка. За его спиной захлопнулась дверь в спальню Серсеи. Он шёл быстрым шагом по коридору. Служанки расступались, временами кто-то предлагал ему взять малышку, но он не отдавал. Все знали: у королевы родилась дочь. Никто не знал, что мать отказалась от неё. - М-лорд, - остановила его женщина средних лет в простой серой мантии, местами потертой с заплатками, но опрятную. - я кормилица, которую велели подготовить. - Следуй за мной, - коротко бросил Джейме и свернул в сторону гостевых покоев в восточном крыле замка. Не в подземелья, не в тень. Девочка должна жить открыто. Но не у матери. В комнате было уже тепло. Угли в очаге потрескивали, подушки расправлены, в углу - колыбель из железного древа, вырезанная с гербом Баратеонов. Гордость Стагана, столяра из Харренхолла. Кормилица уже расстёгивала рубаху. Джейме, глядя на это, чувствовал странное облегчение. - Она будет здесь, - сказал он. - При ней будут две служанки и стражник. Всё, что ей нужно, - обеспечьте. Передайте от моего лица - и от лица королевы: её можно навещать, но не приносить в покои Серсеи. И не спрашивать, почему. - Я поняла, милорд. Он медленно подошёл к колыбели, опустил девочку. Та едва заметно повела носом, нахмурилась и сжала кулачки. Его сердце внезапно сжалось. - Как её зовут? - спросила кормилица. Джейме сжал челюсти. - Элианна, - выдохнул. - король так хотел. Имя вызывало во рту горечь, как вино, перебродившее в уксус. Он уже собирался уйти, но задержался. - Когда она вырастет... - начал он, потом запнулся. - …будьте с ней мягки. Она... как ни как принцесса. Кормилица кивнула. Он стоял у двери ещё несколько секунд, пока девочка, наконец, не замолчала, уткнувшись в грудь кормилици - чужую, но тёплую. Словно поняла: теперь можно спать. Джейме вышел. В коридоре он поднял голову, как будто хотел что-то сказать, но сжал губы. И пошёл прочь. Он не был отцом. Но в эту ночь — он был единственным, кто не отвернулся.

Серсея

Комната опустела. Слуги ушли. Джейме ушёл. А с собой унес и младенца. Её девочку. Нет. Не её. Серсея лежала, не шевелясь, как статуя, высеченная из мрамора и крови. Боль от родов ещё не ушла — тупая, тянущая, горящая жгучим пламенем в животе, в пояснице, в голове. Казалось, что даже волосы болят. А ещё — холод. Внутри. Он шевелился, как червь под кожей, как пустота, что не заполняется ни чем. "Я родила девочку. Я должна быть счастлива. Так сказала бы мать." "Мать..." Мать, Джоанна Ланнистер. Такая красивая, сильная, утончённая. Все говорили, что Серсея похожа на неё, и она гордилась этим. Даже в детстве, глядя в зеркало, она повторяла: - Я буду королевой, как мама была королевой сердца моего отца. Она вспоминала, как держала в руках лоскутное одеяльце, сшитое своими руками, ещё будучи девушкой - с вышитой буквой "J". Джоанна. Так она хотела назвать свою первую дочь. В её мечтах ребёнок рождался в светлом, цветущем замке, рядом - любящий муж, гордый и трезвый, как Джейме. Явно не не трезвеющий Роберт. Он кланялся бы ей в ноги и целовал руку, за столь прелестное здоровое детя, а потом гладил по волосам новорождённую, и говорил бы: - Джоанна... в честь великой и прекрасной женщины, как и моя любимая жена. А вместо этого... Роберт пришёл воняющим элем и борделями. Он даже не посмотрел на неё, только ткнул взглядом на завёрнутый свёрток и выдохнул: - Элианна. Зовите её Элианной. Серсея ничего не сказала. Не смогла. Просто смотрела, как он уходит, снова шатаясь, как в ту первую брачную ночь, когда назвал её Лианной, и коснулся не с лаской, а будто терзая ее за то, что она не его северная дикарка. Она думала, что за годы всё изменится. Что сможет быть для него той, кем была та мёртвая девчонка. Но даже её дочь — не её. Она его. Его прихоть. Его обман. "Элианна", прошипела она про себя. Почти Лианна. Достаточно, чтобы резать по живому, но недостаточно, чтобы назвать прямым ударом. Он сделал это нарочно. Или нет — просто был пьян. Что хуже? Серсея зажмурилась. Под веками - лик матери. Спокойный, строгий, любящий. Она бы знала, как жить. Как любить. Как выживать в этом проклятом замке. - Мама, - выдохнула она. - Прошу...прости... забери меня. Она не дала своей дочери ее имени. Не смогла. Слёзы текли по щекам. Глухо. Беззвучно. Она не плакала на людях. Даже в одиночестве — редко. Но сейчас что-то прорвалось, вырвалось наружу, как кровь из разрыва. - Она не моя. Она... не моя. Она сжала кулак. В нём - клочок ткани. Кусок той самой вышивки, что она хранила в ящике с юности. Джоанна. Золотая нить, почти потускневшая и затертая. "Зачем ты умерла так рано?" Если бы мать была рядом, может, она бы удержала её в тот момент, когда Серсея почти… почти… Но теперь поздно. Всё уже сделано. Ребёнок жив. И носит чужое имя. Она осталась лежать на боку, отвернувшись к стене, чувствуя, как слёзы впитываются в подушку. "Ты не моя дочь", - думала она, - "но когда-нибудь... может быть... может быть, я тебя полюблю."