Айзава Шота/ОЖП. "87% внимания". Часть 1.

Воздух в кофейне «Эспрессо» был густым и насыщенным, как и полагается месту, где чашка капучино стоила как полдня аренды ее магазина. Айзава Шота делал глоток идеально сбалансированного ристретто, его бездонные черные глаза скользили по отчету на экране планшета. Он был островком безупречной, холодной тишины в бурлящем потоке утренней суеты. Его взгляд, оторвавшись от цифр, машинально упал на витрину напротив. Там, вразрез всему ритму этого делового квартала, ютилось нечто абсурдное и нелепое — крошечный книжный магазин с вывеской «Крошечный мир». Сквозь стекло, подернутое легкой дымкой, он увидел ее. Девушка, взгромоздившись на неустойчивую стремянку, яростно сражалась с пыльной полкой. Русые волосы, собранные в пучок, жили своей жизнью, и целая туча веснушек будто взметнулась на ее щеках от усилий. Она что-то бормотала себе под нос, расставляя томики, ее движения были резкими и полными непонятного ему упрямства. Это зрелище было настолько же неэффективным, насколько и бессмысленным. Несколько дней наблюдений подтвердили его теорию: бизнес мертв. Клиентов не было, а ее отчаянная энергичность лишь подчеркивала тщетность усилий. Она была живым воплощением убыточности. Идеальный кандидат. Решение было принято. Отставив чашку, он отбросил салфетку и направился к выходу, его длинное пальто развевалось за ним как чёрный флаг. Колокольчик над дверью «Крошечного мира» звякнул жалобно, словно протестуя против его вторжения. Воздух ударил в нос — пыль, бумага, чернила и едва уловимые нотки ванили. Девушка спрыгнула со стремянки, смахнула руки о джинсы и улыбнулась заранее приготовленной, продажной улыбкой. — Добро пожаловать в «Крошечный мир»! Ищете что-то конкретное? Он не ответил, взгляд Айзавы медленным, оценивающим лучом скользнул по низким стеллажам, потрескавшемуся паркету, пустой кассе. Безжалостная калькуляция убытков. — Вам следует проверить уплотнитель на двери. Теплопотери превышают все разумные пределы, — его голос был ровным, металлическим, без единой ноты сочувствия. Улыбка на ее лице растаяла, сменилась настороженностью. — Спасибо за совет, — она улыбнулась вежливо. — Так... чем могу помочь? Он наконец посмотрел на нее прямо. Его угольно-черные глаза встретились с ее карими. — Владелица этого… заведения — вы? Ён Со? — Да, — она скрестила руки на груди, словно защищаясь. — А вы кто? Санэпидемстанция? — Айзава Шота. — Он представился так, будто это имя должно было все объяснить. Увидев, что оно не произвело эффекта, он продолжил, не меняя выражения лица. — У меня к вам деловое предложение. Он сделал паузу, давая словам нужный вес. —Я предлагаю вам роль моей невесты на публике. Срок — один год. Взамен я полностью покрою все ваши долги, включая аренду, и обеспечу вас ежемесячным содержанием. После окончания контракта вы получите крупную единоразовую выплату и больше никогда не услышите обо мне. Это выгодная сделка. В магазине повисла такая тишина, что стало слышно жужжание лампочки накаливания. Ён Со стояла, не шевелясь, и он видел, как в ее глазах происходила настоящая буря: сначала непонимание, потом медленное, мучительное осознание, и наконец — чистейшей ярости белый огонь. Ее щеки пылали, веснушки почти исчезли на алом фоне. —Что? — выдохнула она, и ее голос дрогнул от негодования. — Вы прекрасно расслышали. Ваше финансовое положение делает вас идеальной кандидаткой, — добавил он, словно ставя точку в коммерческом предложении. Это было последней каплей. Не говоря ни слова, она резко развернулась, схватила стоявший в углу длинный старый веник с метелкой из веток и двинулась на него с таким решительным видом, что даже он, Айзава Шота, на мгновение отступил на шаг. — Вон! — ее голос звенел, как лезвие. — Сию же секунду выметайтесь отсюда! Она взмахнула веником, не целясь не в цель, а в угрозу, создавая облако пыли. — Мой магазин — не место для таких сделок! Я не товар! — Вы необдуманно отвергаете… — начал он, но очередной взмах веником прервал его. — Я сказала вон! — крикнула она, ее глаза блестели от ярости и оскорбленной гордости. — И можете забрать свое «выгодное предложение» с собой! Ошеломленный — а его это чувство посещало крайне редко — Шота отступил к двери. Он не боялся веника, он был поражен этой внезапной, дикой и абсолютно иррациональной реакцией. Никто и никогда не смел так с ним обращаться. Он вышел на тротуар, и дверь с тем же жалобным звяканьем захлопнулась прямо перед его носом, отгородив его от этого странного, пахнущего книгами и гневом мира. Впервые за долгие годы что-то пошло не по плану. И он, не отдавая себе отчета, еще секунду смотрел на разгневанное личико за стеклом, прежде чем медленно повернуться и направиться обратно к своей безупречной, предсказуемой реальности. Сердце её колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Ён Со прислонилась спиной к твердой деревянной двери, словно боялась, что он сейчас вернется. В руке до сих пор сжимался веник — ее жалкое, но такое необходимое оружие. Воздух в магазине, еще секунду назад наполненный яростью, теперь казался густым и спертым. Запах старых книг, обычно такой успокаивающий, вдруг стал пахнуть бедностью. Тем самой бедностью, которую этот… этот наглец так легко вычислил и так цинично предложил устранить. «Идеальная кандидатка». От этих слов стало муторно и горько. Она провела рукой по лицу, смахивая предательскую влагу, выступившую на глазах. Он смотрел на нее не как на человека. Как на объект. Как на неудачный бизнес-актив, который можно выгодно приобрести. Она швырнула веник в угол грохотом от которого вздрогнули полки. Адреналин отступал, сменяясь леденящей душу реальностью. Она обвела взглядом свой «Крошечный мир». Трещинку на потолке, которую уже который месяц не на что заделать. Потертый коврик у входа. Пачку счетов, торчащую из-под прилавка, — ее вечный, неотвязный кошмар. Его слова, холодные и отточенные, как скальпель, резали по живому, но… они были правдой. Убийственной, беспощадной правдой. Магазин был на грани. Ей нечем было платить за аренду в следующем месяце. А за электричество и вовсе висела просрочка. Она медленно сползла по двери на пол, обхватив колени руками. В горле стоял ком. Гордость громко кричала, что она поступила правильно, что нельзя продавать себя, даже под вывеской «сделки», даже такому красивому и богатому дьяволу. Но тихий, испуганный голосок в глубине души шептал: «А что будет дальше?» Она представила, как выносит отсюда коробки с книгами в последний раз, как гасит свет и навсегда закрывает дверь. Место, которое было ее миром, ее убежищем, ее мечтой. И все это — ради чего? Радика принципов, которые не накормят и не заплатят по счетам? Ён Со закрыла глаза, прижав лоб к коленям. Следующий день в «Крошечном мире» был таким же тихим и пыльным, как и все предыдущие. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь слегка запыленное окно, ложились на потертый паркет жирными, теплыми пятнами. В их свете кружились мириады пылинок — вечные, беззаботные танцоры в пустом зале. Ён Со протирала полки. Не с той яростной энергией, что вчера, а медленно, почти механически, двигая тряпкой по одним и тем же местам. Руки сами искали работу, лишь бы не оставаться в покое. Мысли были тяжелыми и липкими, как паутина, и монотонное движение хоть как-то отвлекало от них. Взгляд ее скользил по корешкам книг, но не видел названий. Она видела холодные, бездонные глаза Айзавы Шоты. Слышала его ровный, лишенный всяких эмоций голос: «Идеальная кандидатка». Она с силой провела тряпкой по полке, сметая пыль, которую уже сметала пять минут назад. Гордость в ней все еще клокотала слабым, но яростным огоньком. Как он посмел? Кто он такой, чтобы приходить и своим видом, своими деньгами, своим ледяным спокойствием указывать на ее нищету, на ее неудачу? Но вслед за гневом накатывала другая волна — тяжелая, серая, безысходная. Потому что он не сказал ни слова лжи. Ее пальцы сжали влажную тряпку так, что побелели костяшки. Она посмотрела на пустую кассу, на пачку неоплаченных счетов, краешком выглядывающую из-под стопки открыток. Тишина в магазине была оглушительной. Она давила на уши, напоминая о том, что здесь, в этом «крошечном мире», кроме нее и призраков прочитанных книг, никого нет. И не будет. Луч солнца, упавший прямо ей на руки, был теплым и живым. Но внутри у нее было холодно. Она замерла, глядя на пылинки, кружащиеся в свете. Они были свободны. У них не было долгов. Им не нужно было выбирать между своим достоинством и крышей над головой. Она снова принялась тереть уже сияющую полку, пытаясь стереть и навязчивые мысли. Но они не уходили. Тишину, нарушаемую лишь ее собственными тяжкими мыслями, внезапно разорвал резкий, визгливый звук колокольчика. Дверь распахнулась так, что стекла задрожали. Воздух, пропитанный ароматом книг и ванили, мгновенно вытеснился едким запахом дешевого табака, перегара и чего-то тяжелого, животного, что заставило Ён Со инстинктивно сморщиться. Она вздрогнула и обернулась, сердце заколотилось где-то в горле. В дверном проеме, грубо заслонив собой солнечный свет, стоял мужчина. Невысокий, но кряжистый, с широкими плечами, втиснутыми в слишком тесную спортивную куртку. Его лицо было грубым, с мелкими, заплывшими глазками-щелочками, которые медленно, с откровенным наслаждением скользнули по ее фигуре, а затем — по полупустому, убыточному пространству магазина. — Хозяин тут? — голос у него был хриплый, прокуренный, будто наждачная бумага. Ён Со почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Руки сами собой потянулись к подолу свитера, нервно сминая мягкую ткань. —Я хозяйка, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твердо и не дрожал, но внутри все сжалось в комок. Мужчина медленно, не спеша, прошелся внутрь, как хозяин, пришедший проверить свое имущество. Его грязные, потертые кроссовки громко и грубо стучали по деревянному полу, оставляя на пыльном паркете мутные следы. Он подошел к ближайшей полке, взял в руки случайный томик в потрепанном переплете, перевернул его, фыркнул с презрением и швырнул обратно, не глядя. Книга с глухим, обиженным стуком упала на пол, страницы беспомощно распахнулись. — Уютненько, — процедил он, и в его сиплом тоне сквозила плохо скрываемая, тупая насмешка. — Книжки тут у тебя, понятно. Бизнес, значит. Парень сделал несколько шагов и оказался перед ней так близко, что она снова почувствовала тот едкий запах — теперь с примесью пота и чего-то металлического, опасного. —А бизнес, детка, надо вовремя оплачивать. А то он, понимаешь ли, прогорает. Совсем. — Он щелкнул пальцами перед самым ее лицом, резкий звук заставил ее вздрогнуть. Ён Со инстинктивно отступила на шаг, наткнувшись спиной на холодную металлическую стремянку. —Я… — голос предательски дрогнул, и она сглотнула комок в горле. — Я внесу платеж на следующей неделе. Я вас предупредила. Обещаю. Он усмехнулся, коротко и уродливо. Его глаза сузились еще больше. —Слышал я твои обещания. Мой начальник устал ждать. Он не любит, когда его водят за нос. — Он окинул взглядом магазин с преувеличенной медлительностью. — Денег нет, да? Ну ничего… Слушай сюда. Начальник мой человек простой. Есть другой вариант. Закрываешь свою лавочку, освобождаешь помещение, и мы спишем часть долга. А то так и будем ходить к тебе… в гости. Понимаешь? Он сделал еще полшага вперед, и Ён Со вжалась в стремянку, чувствуя холод металла сквозь тонкую ткань свитера. Ей некуда было отступать. — Я… Я соберу. Скоро, — прошептала Ён Со, чувствуя, как подкашиваются ноги. Она ненавидела себя за этот испуганный шепот. — «Скоро» — это не дата, — он стукнул ладонью по прилавку. Грохот заставил Ён Со вздрогнуть. — Это отмазка. Мне нужны цифры. Конкретика. Или тебе тут мебель выносить начать, чтобы побыстрее освободить помещение? — Его взгляд скользнул по полкам с гадливым презрением. — Эти книжонки хоть на макулатуру сдать можно, гроши, но хоть что-то. Он сделал шаг вперед, и она вжалась, чувствуя, как сердце бешено колотится о ребра. Его глаза, маленькие и заплывшие, медленно ползли по ее лицу, опускаясь ниже, и в них мелькнуло тупое, собственническое удовольствие от ее беспомощности. — А может, договоримся как-нибудь иначе? — он наклонился ближе, и запах перегара и пота стал удушающим. — Девчонка ты симпатичная, начитанная, сразу видно... Мне такие нравятся. Может, я даже срок тебе продлю, а? Он протянул руку, толстые пальцы с грязными ногтями нацелились ткнуть ей в плечо, чтобы привлечь, прижать, почувствовать ее страх под своей рукой. В этот самый момент колокольчик над дверью звякнул — резко и отчетливо. В дверях, очерчиваясь четким темным силуэтом против ослепительного уличного света, стояла высокая, прямая фигура. Айзава замер на пороге, и его бездонные черные глаза, холодные и быстрые, как сканер, мгновенно — за доли секунды — оценили ситуацию: испуганная, прижавшаяся к стойке Ён Со, грубый мужчина, нависший над ней в позе, не оставляющей сомнений в его намерениях, гнетущая атмосфера немой, но совершенно отчетливой угрозы. Тишина в магазине стала абсолютной, ледяной. Даже пылинки, казалось, замерли в воздухе. Шота медленно вошел внутрь. Его шаги по старому полу были бесшумными, но невероятно тяжелыми по своему давлению. Он не смотрел на Ён Со. Его взгляд, тяжелый и неотрывный, был прикован к мужчине. — У вас есть ко мне дело? — произнес Шота. Его голос был тихим, ровным, без единой ноты повышения, но в нем чувствовалась такая стальная мощь, что у «гостя» инстинктивно отвалилась челюсть. Тот оторопело отступил от Ён Со, опешив от внезапного вторжения и от вида этого безупречно одетого человека, чье само присутствие казалось инородным телом в этом мире. —Я? Нет, я тут… по своим делам, — пробормотал он, пытаясь собрать с лица наглую маску, но под этим взглядом это получалось плохо. — Ваши дела, — Айзава произнес это слово с легкой, убийственной насмешкой, — похоже, закончились. Вы свободны. Он не повысил голос. Он не сделал ни одного угрожающего жеста. Он просто стоял, смотрел и своим ледяным спокойствием вымораживал всю агрессию из помещения, вытесняя ее своим авторитетом. Мужчина заерзал, почувствовав себя внезапно мелко. — Я… я потом зайду, — бросил он в сторону Ён Со, уже избегая смотреть на Шота, и, пятясь, почти выбежал из магазина, снова заставив колокольчик взвизгнуть. Дверь захлопнулась. В наступившей тишине было слышно лишь частое, прерывистое дыхание Ён Со. Она все еще вжималась в стремянку, не в силах пошевелиться, глядя на Айзаву, который теперь медленно повернул к ней свой безэмоциональный взгляд. Он спас ее. И этот факт был почти так же пугающий, как и сама угроза. Потому что теперь ее долг перед ним был не только финансовым. — С... спасибо, — тихо выдохнула она, беспомощно поправляя мятый подол свитера. Пальцы дрожали. Айзава не ответил. Он медленно, с той же ледяной методичностью, что и вчера, обвел взглядом помещение, будто заново оценивая актив после непредвиденного инцидента. Его взгляд скользнул по упавшей на пол книге, задержался на ней на секунду, затем вернулся к Ён Со. — Он ваш арендодатель? — спросил он ровным, лишенным всякого сочувствия тоном. Не «кто это был?», не «вы в порядке?». Конкретный, деловой вопрос, требующий оценки рисков. Ён Со, все еще пытаясь отдышаться, лишь покачала головой, сжимая рукава свитера так, что костяшки побелели. —Нет. Это... коллектор. От микрофинансовой... — голос снова предательски дрогнул, и она замолчала, сглотнув комок стыда и унижения. Шота молча кивнул, как будто получил исчерпывающий отчет. Он сделал шаг вперед, его тень снова накрыла ее, но на этот раз не было запаха табака и угрозы. Был только холодный, чистый аромат дорогого парфюма и крахмала. — Мое предложение, — произнес он, и его слова падали в гробовой тишине магазина четкими, отмеренными гвоздями, — остается в силе. Более того, оно теперь включает в себя решение и этой... проблемы. Единовременно. Он выдержал паузу, дав ей осознать вес этих слов. Не нужно будет бояться, что дверь распахнется и в нее ворвется этот ужас. — Вам не нужно давать ответ сейчас, — продолжил он, и это прозвучало почти как снисхождение, хотя на самом деле было лишь тактикой — дать давление ситуации сделать работу за него. — Но учтите, что мое время ограничено. А ваше, — его взгляд скользнул по пачке счетов на прилавке, — совсем на исходе. Развернувшись, он направился к выходу. Его дело было сделано. Урок преподан. Альтернатива показана во всей ее ужасающей четкости. — Подумайте, — бросил он уже в дверях, не оборачиваясь. И вышел, оставив ее одну в луче солнца, где снова закружились пылинки. Но теперь они казались не беззаботными, а зловещими. Частичками ее рушащегося мира. И единственной твердой точкой в этом хаосе внезапно оказался ледяной, бездонный взгляд Айзавы Шоты. В тот же вечер воздух в приемной Айзавы Шоты был другим. Густой, прохладный, наполненный запахом дорогой кожи с кресел, свежей типографской краски с документов и едва уловимой, сложной нотой его парфюма — что-то древесное и холодное, как утро в горах. Здесь не пахло бедностью, отчаянием или старыми книгами. Здесь пахло деньгами. И властью. Ён Со сидела на краю идеально отполированного кожаного дивана, чувствуя себя нелепо в своем поношенном свитере среди этого блеска. Она ждала недолго. Дверь в кабинет бесшумно открылась, и секретарь жестом пригласил ее внутрь. Кабинет был огромным, с панорамными окнами, открывавшими вид на ночной город — море огней, принадлежавших таким, как он. Айзава сидел за массивным столом из темного дерева, не отрываясь от документа. Он не посмотрел на нее, лишь указал рукой на кресло напротив. — Садитесь. Она молча подчинилась, сжимая в потных ладонях ремешок своей старой сумки. Он закончил читать, поставил аккуратную подпись и наконец поднял на нее взгляд. Его черные глаза были пусты, как всегда. —Я слушаю. Ён Со глубоко вдохнула, заставляя голос не дрожать. —Я согласна. — выдохнула она. — Но у меня есть условия. Одна его идеально очерченная бровь едва заметно поползла вверх. Он сложил пальцы домиком и ждал, явно давая ей понять, что это не переговоры, а просьба, которую он волен отклонить. И тогда она выпалила, глядя ему прямо в глаза, бросая вызов всей этой холодной, бездушной роскоши: —Я хочу настоящие ухаживания! В кабинете повисла тишина. Шота несколько секунд молча смотрел на нее, словно пытаясь понять, не ослышался ли он. На его лице не дрогнул ни один мускул, но в глубине бездонных глаз что-то мелькнуло — не то изумление, не то искра ледяного, саркастического интереса. — Объясните, — произнес он наконец, и в его голосе не было ни капли понимания. — Что вы подразумеваете под «настоящими ухаживаниями» в контексте деловой договоренности? Цветы? Конфеты? Это кажется крайне неэффективным. — Нет! — она качнула головой, и непослушная прядь выбилась из пучка. — Я не про подарки. Я про... процедуру. Публику нужно убедить, верно? Значит, все должно выглядеть правдоподобно. Нельзя просто завтра явиться к вашим родителям с кольцом на пальце. Вы должны... ухаживать. Водить меня в кафе. Гулять. Знакомить с вашим кругом. Постепенно. Она говорила быстро, почти отчаянно, чувствуя, как горит лицо. Это была ее попытка отвоевать хоть каплю достоинства в этой унизительной сделке. Превратить куплю-продажу в нечто, хотя бы отдаленно напоминающее нормальные человеческие отношения. Шота медленно откинулся в кресле, изучая ее с видом ученого, столкнувшегося с новым, причудливым видом бактерий. —Вы хотите, чтобы я тратил свое время на симуляцию романтического интереса, — констатировал он, и в его тоне звучала легкая, почти неуловимая насмешка. — Я хочу, чтобы наша «сделка» не выглядела для всех очевидным фарсом, — парировала она, внезапно найдя в себе твердость. — Или вы хотите, чтобы ваши родители сразу все раскусили? Вы же бизнесмен. Вы понимаете важность упаковки и постепенного введения продукта на рынок. Он замер. И тогда в уголке его рта дрогнула едва заметная, холодная ниточка — нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Ее дерзость, ее попытка говорить с ним на его языке, видимо, показалась ему забавной. — Хорошо, — произнес он неожиданно. — Я принимаю ваше условие. Мы начинаем «ухаживания» с завтрашнего дня. Ровно в восемь вечера я заберу вас из магазина. Убедитесь, что вы будете готовы. Он снова взял со стола документ, давая понять, что аудиенция окончена. Сделка была заключена. На ее условиях. — Но никаких поцелуев.... максимум... Объятия. Два в час. Не больше! Айзава Шота медленно поднял взгляд от документа. Его лицо оставалось абсолютно невозмутимым, но в угольно-черных глазах, казалось, замерла тень какого-то невысказанного, циничного изумления. Он отложил ручку, положил ладони на стол, сцепив длинные пальцы. — Объятия, — повторил он, и это слово прозвучало на его языке так же странно и технично, как «амортизация» или «рентабельность». — Два. В час. — Он сделал микроскопическую паузу, будто сверяясь с внутренним калькулятором. — Это специфичное и… необычное условие. Он изучал ее несколько секунд, его взгляд скользнул по ее сжатым в кулаки пальцам, по напряженной линии плеч. —Объясните логику. Это необходимо для «правдоподобия» или это ваша личная буферная зона? — спросил он с холодным, почти научным любопытством. — И как вы предлагаете регламентировать продолжительность и… интенсивность этих акций? Чтобы избежать недопонимания. Его тон был настолько деловым, настолько лишенным какого-либо намека на флирт или смущение, что это звучало одновременно и абсурдно, и пугающе. Он говорил об объятиях, как о пункте в техническом задании. — Это… — Ён Со сглотнула, чувствуя, как горит лицо. Она сама сделала это предложение нелепым, озвучив его вслух в этом стерильном кабинете. — Это для правдоподобия. И… для моей психологической адаптации. Чтобы не было стресса. Слова выходили дурацкими и жалкими, но она держалась, не отводя глаз. Шота молча кивнул, как если бы инженер сообщил ему о необходимости дополнительного предохранителя в системе. — Принято. Параметры зафиксированы: два платонических объятия в час, продолжительность и интенсивность — по ситуации, на усмотрение… исполнителя, но в рамках разумного, без превышения лимитов, вызывающих дискомфорт или недопонимание. — Он произнес это с мертвой серьезностью. — Остальные физические контакты исключены, если не потребуются для публичной демонстрации в исключительных обстоятельствах. О таких обстоятельствах я буду предупреждать заранее. Он снова взял ручку. — Вас устраивают эти условия, мисс Ён? Или требуется внести дополнительные поправки в регламент? — В его голосе не было насмешки. Была лишь ледяная, нечеловеческая точность. И от этого становилось еще страшнее. Он не шутил. Он действительно составлял мысленный протокол. Ён Со, вдруг выхватила распечатку, сделанную на стареньком принтере в ее магазине. Заголовок криво гласил: «Правила симуляции романтических отношений (версия 1.0)». — Итак, — начала она, запинаясь и избегая его взгляда. — Пункт первый. Обязательное ежевечернее сообщение «Спокойной ночи». Желательно… с смайликом. Ну, или без. Но лучше с! Шота, не моргнув глазом, взял свой планшет и начал печатать. —Принято. Время отправки? Точное или плавающее? Предпочтительный вид смайлика? Уточните, пожалуйста, — его голос был ровным, как полотно автомагистрали. — Э-э… Ну, до полуночи? — растерялась Ён. — И… может, просто смайликлуны или звёзды? — Смайлик, — повторил он без тени улыбки, занося данные. — Учтен. Пункт второй. — Ага! Пункт второй! — она с энтузиазмом ткнула пальцем в бумагу, почувствовав себя чуть увереннее. — Ты должен… то есть, вы должны… называть меня милыми прозвищами! Шота поднял на нее взгляд. Его черные глаза были чисты от всякого понимания. — Прозвища. Примеры, пожалуйста. Для анализа частоты употребления и контекстной уместности. — Ну… — Ён Со задумалась, перебрав в голове все просмотренные ромкомы. — «Зайка». «Котенок». «Мое солнышко»… — она произнесла это с таким пылом, что самой стало неловко. — «Зайка» — млекопитающее семейства зайцевых, ассоциируется с пугливостью. «Котенок» — детеныш кошки, ассоциируется с игривостью и независимостью. «Солнышко» — звезда, источник ультрафиолетового излучения, — он безжалостно анализировал. — Какое из них наиболее точно отражает ваши личностные характеристики для публики? Она смотрела на него, открыв рот. —Я… я не знаю… — Тогда я буду использовать их ситуационно, исходя из контекста, — заключил он, снова делая пометку. — Продолжайте. — Пункт третий! — она почти выкрикнула, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Ты… вы должны забывать мою кружку в своей машине! Чтобы был повод встретиться на следующий день! Шота нахмурился. —Это крайне нерационально. Я могу просто оставить ваш контейнер с обедом или, например, один перчаток. Кружка — громоздкий предмет, ее отсутствие вы заметите сразу и не станете ждать до следующего дня. Это нарушит ваш собственный распорядок и вызовет ненужный дискомфорт. Я предлагаю более эффективную альтернативу: я буду «забывать» заряжать ваш повербанк. Это практично и создает необходимость последующего контакта. Ён Со просто молчала. Она представляла, как он в фильме страстно целует героиню, а он составлял Excel-таблицу с оптимальным временем отправки смс. — И последнее, — прошептала она, чувствуя, что ее романтический запал окончательно разбивается о его логику. — Ты должен смотреть на меня так, как будто я единственная девушка в комнате. На этот раз он отложил планшет. Его бездонные черные глаза уставились на нее с такой интенсивностью, что у нее перехватило дыхание. Он изучал каждую ее веснушку, каждую непослушную прядь волос, форму ее губ. В комнате повисла звенящая тишина. — Принято, — наконец произнес он, и его голос прозвучал на удивление тихо. — Я буду фокусировать на вас восемьдесят семь процентов своего визуального внимания в вашем присутствии, игнорируя остальные раздражители. Это статистически близко к метафоре «единственности». Он встал, подошел к ней и протянул руку для делового рукопожатия, абсолютно серьезный. —Правила утверждены. Проект «Ухаживания» запускается завтра в восемь. Хорошего вечера, мое… солнышко. Он сказал это с мертвой серьезностью бухгалтера, объявляющего об окончании аудита. Ён Со, все еще находясь под воздействием его пронизывающего взгляда, машинально пожала его руку. Выйдя из офиса, она поняла, что только что пережила самое неловкое и сюрреалистичное свидание в своей жизни. И почему-то ее щеки все еще горели. Вечер в ее крошечной квартирке над магазином был таким же тихим и одиноким, как и всегда. Но тишина эта теперь была звонкой, наполненной эхом его ровного, бесстрастного голоса. «Два платонических объятия в час. Продолжительность и интенсивность — по ситуации». Ён Со яростно швырнула свою подушку на пол. Потом подобрала и снова принялась колотить по ней кулаками, представляя вместо перьев его безупречное, холодное лицо. — «Солнышко»! — прошипела она, вкладывая в слово всю ярость. — Источник ультрафиолетового излучения! А?! Удар подушкой об пол. — Восемьдесят семь процентов визуального внимания! Идиот! Бесчувственный, расчетливый робот! Она плюхнулась на кровать, запыхавшись, с растрепанными волосами и горящими щеками. В голове прокручивалась вся их унизительная встреча. Как она сидела там, вся алая, и пыталась говорить о романтике, а он… он составлял протокол! Дрессировщик, составляющий план работы с новым, непонятливым животным. Со сжала подушку, прижала к лицу и застонала от досады. Он спас ее от коллектора. Он предлагал решение всех ее проблем. Но почему его способы должны были быть такими… бесчеловечными? Почему он не мог просто быть нормальным? Немного смутиться, улыбнуться, может сказать что-то глупое и неидеальное? Нет. Он должен был все измерить, проанализировать и разложить по полочкам с убийственной точностью. Даже ее нелепые, наивные правила он превратил в сухой технический мануал. Она перевернулась на спину и уставилась в потолок. Теперь, когда злость начала понемногу отступать, ее охватило другое чувство — жгучее, невыносимое смущение. Боже, что она вообще нестила? «Спокойной ночи со смайликом»? «Забудь мою кружку»? Он наверняка сейчас сидит в своем стерильном пентхаусе и рисует графики ее глупости. Она натянула одеяло на голову, пытаясь скрыться от самой себя. Завтра в восемь. Он придет. Будет смотреть на нее своими бездонными глазами, тратя ровно восемьдесят семь процентов внимания. И, возможно, в рамках «ситуационного контекста» назовет ее «котенком». Ён Со снова застонала и с силой пнула ногой смятую подушку. Ненавидела его. Абсолютно. Безнадежно.