Snowglobe — Пролог.

***

Я не уверена, была ли это правда. Или только сон, который забылся, но остался — как след от ног на белом полу, куда нельзя было ступать. Мне было шесть. Всё было белым. Стены, простыни, платья, молчание. Мама говорила, что тишина — это то, что делает нас выше. В тишине легче услышать своё предназначение. Я долго прислушивалась, но кроме скрипа пола и сквозняка за дверью, ничего не слышала. Только снег за окном. Он шёл, как будто очень медленно — словно кто-то наверху сыпал его из ладоней, думая о чём-то своём. В тот вечер приехала семья Блэк. Они всегда пахли лавандой, терпкой пылью и чем-то тёплым, но колким, как уголь. В комнате, куда нас всех посадили, взрослые говорили тихо и вязко, а дети сидели, как положено. Я помню Регулуса — он был тихим и блестел, как пуговица на мантии. А потом — Сириус. Он двигался так, будто стены мешали ему дышать. Он не смотрел на взрослых. Он смотрел в потолок. В окно. На часы. На дверь. А потом на меня. Немного дольше, чем стоило бы. Он подошёл, наклонился и прошептал: — Пошли. — Куда? — спросила я. — Прочь. Неважно. Он говорил, как будто знал, что я пойду. Я не помню, чтобы кто-то звал меня так — не как гостью, не как наследницу, не как тихую девочку с "ангельским" личиком, а просто меня. Я встала. Мы прошли по коридору, где нельзя было ходить без взрослых. Сириус открыл боковую дверь, которую, кажется, видел только он. Мы вышли в сад, и снег сразу прилип к ресницам. Он пах холодом и чем-то новым. — Ты всегда сидишь там, как кукла, — сказал он. — Они тебя выдумали. — Нет, — я сказала тихо. — Я настоящая. — Докажи. Он схватил мою руку и потянул вперёд, туда, где был нетронутый снег, и следов не было ни одного. Он засмеялся — громко, свободно, без страха. И я тоже засмеялась. Не потому что было смешно, а потому что что-то во мне дрогнуло. Мы кружились на месте, потом он упал в снег и сказал: — Если бы ты была моей сестрой, я бы тебя спрятал. Взял бы и унёс. — Зачем? — Чтобы тебе не пришлось слушать все эти правила. Он посмотрел на меня с очень серьёзным лицом. — У тебя глаза, как у тех птиц, которых держат в клетках. Красивые, но грустные. Хочешь, я сломаю клетку? Я не знала, что сказать. Слишком многое я не понимала, но слова остались. Я чувствовала их даже потом, когда он исчез, когда меня нашли, когда мама закрывала за мной дверь спальни чуть сильнее, чем обычно. Я не помню, как мы вернулись. Не помню, как он отпустил мою руку. Но я помню, как пальцы дрожали, не от холода — от того, что я впервые почувствовала себя кем-то. Человеком, а не именем. Девочкой, которую звали не ради приличия. Мама говорила, что от таких игр остаются следы на лёгких. Но они не остались. А что-то другое — осталось. Что-то, о чём я до сих пор не могу рассказать никому. Даже себе.

***